Зима от начала до конца (сборник) - Белсвик Руне - Страница 32

Каменная куропатка впервые за эту зиму наелась.

Она лежала на большом камне, смаковала послевкусие всех вкусностей, перепавших ей сегодня.

Вспомнив малыша-утёнка, она рассмеялась про себя. Похож на желтопёрую рогатку, а пришёл сам в чащу леса, чтобы узнать, кем он в конце концов станет.

– Этого никто не знает, – сказала она камню, – даже ты не знаешь, чем закончишь, хотя лежишь тут сотни лет. Возможно, мха на тебе прибавится. Возможно, убавится.

Так она лежала и болтала с камнем под собой обо всём, о чём ничего не знала. Щёлкала клювом. И радовалась, что весна уже идёт к ней по лесу.

Куропатка предвкушала первый день лета. День, когда от болот, омутов и ям с водой поднимется пар, а камень прогреется настолько, что она сможет отлучиться от него ненадолго. Первый раз полечу к морю, подумала куропатка. Далеко-далеко к морю. И лягу на спину на горячем пляже.

– А ты уж тогда сам себя тут грей, – сказала она камню. – Ты уж тогда…

Тут солнце закрыли облака. Ледяные серебряные облака. И вместо обещанного приближения весны пошёл снег.

Сначала среди деревьев заплясали лёгкие хлопья. Потом они стали тяжелее и гуще.

– Ну нет! – сказала куропатка. – Пожалуйста, ну будь добреньким! – попросила она небо, огромное безбрежное небо над головой, которое теперь снова засыпало её белым снегом.

– Кончай! – закричала куропатка. – Прекрати немедленно!

Но снег валил вовсю. Куропатка, отогревшаяся было после сытной еды, снова задрожала от холода.

– Проклятый камень! – вопила куропатка. – Окаянное небо! Ненавистный снег! Кончится эта зима когда-нибудь или нет?!

Мечты её лишают сна, но нет ли в них двойного дна?

Сдобсен провожал Октаву домой, и это было в тот самый день, когда началась весна. Шли они не быстро. Впрочем, Сдобсен никуда не спешил. Давно в его жизни не случалось ничего столь же прекрасного: он кому-то оказался небезразличен вплоть до разрешения проводить этого кого-то домой. Не так трудно жить, когда можешь запросто кому-то помочь. А если этот кто-то оказывается Октавой, то жизнь улучшается ещё вдвое.

Хотя это был день, когда пришла весна, но падал снег, густой и белый.

У речки они встретили Простодурсена. Он стоял на четвереньках и дышал на лёд, надеясь разморозить хоть лунку.

– День добрый, – сказал Сдобсен.

– Что это с Октавой? – спросил Простодурсен.

– То же, что и с тобой, – ответил Утёнок. Он сидел у Октавы в сумке, но, увидев Простодурсена, выпрыгнул из неё и тоже принялся дышать на лёд.

– Со мной? – удивился Простодурсен. – Я в порядке.

– Вот и нет, – ответил Утёнок. – Ты тоскуешь по тому, чего нет, и мечтаешь, как хорошо тебе будет, когда оно будет.

– Да, но…

– Ты стоишь на четвереньках и хочешь дыханием протопить дырку в зиме, а Октава мечтает о носе и не может дойти до дома без поддержки.

– Вот-вот, – кивнул Сдобсен. – Мне придётся довести её до дома. А всё эта весна – кружит головы всем подряд.

Октава со Сдобсеном побрели дальше к её дому. На головах у обоих были белые шапки. Сдобсен понимал, что они дойдут довольно быстро. А следующего шанса проводить кого-то домой ему потом ждать не дождаться. Поэтому он исправно спотыкался на каждом шаге, чтобы потянуть время. Наконец он сильно запнулся о торчавшие из снега корни, и они с Октавой упали на небольшом пригорке.

– Ой, запнулся я, – извинился Сдобсен.

– Я не простужена, – сказала Октава.

– Вот как? Тебе стало лучше?

– Нет. Я влюбилась.

– Ой-ой. Что, правда?

– Да.

– Так мне не надо тебя дальше провожать?

– Нет-нет, провожай меня.

Они выбрались из снега, и Сдобсен прошёл вместе с Октавой остаток пути. Отворив дверь, Октава пригласила Сдобсена зайти.

– Так ты, значит, влюбилась? Бедная. За границей тоже полно народу несчастливо в любви. Они стоят на мосту и роняют слёзы в реку.

– Правда? – изумилась Октава.

– Да. В моей книге о загранице много пишут о любви. А в одном месте – внизу страницы – сказано, что при любви помогает поговорить о ней. Так что если хочешь поговорить, я вот сяду на стул и буду тихо слушать.

– У него красивый нос, – сказала Октава.

– Это у них у всех, – откликнулся Сдобсен.

– Стоит мне закрыть глаза – я сразу вижу его.

– Так часто бывает.

– Мне хочется… мне очень хочется прогуляться с ним, болтая обо всём, что встретится на пути.

– Именно. Точно так пишут в книге о загранице. Но это проходит.

– Проходит? Так написано в книге?

– Да. Они пишут, что человек может быть как не в себе от счастья несколько дней кряду. Но потом всё снова делается обычным, и тогда многие не выдерживают.

– Не выдерживают?

– Да. Носы снова кажутся ничем не примечательными, и влюблённые начинают думать, как было прекрасно раньше, пока они только мечтали, как хорошо всё будет.

Сдобсен вытащил платок и основательно высморкался. Тем не менее нос его по-прежнему казался Октаве божественным. Но в то же самое время она уже сейчас чувствовала, что ей может захотеться постоять у окна в одиночестве, пересказывая луне всё, что приключилось с ней за день. Ей отчасти даже хотелось, чтобы Сдобсен ушёл.

Но он вдруг сказал:

– Октава!

– Да?

– Спасибо, что разрешила проводить тебя домой.

– Что?

– Спасибо за прекрасную прогулку. Я могу составить тебе компанию и завтра, если хочешь.

– Ты серьёзно?

– Мы можем захватить с собой перекус и уйдём далеко, а потом ты вдруг ослабеешь, а я тебя поддержу.

– По вечерам я стою у окна и мечтаю о нём.

– О ком?

– Ну о том, в кого я влюблена.

– А, о нём. Разве это плохо?

– Да нет.

– Ты можешь поговорить со мной об этом, пока мы будем гулять.

– Правда?

– Конечно. Я могу прогуливать тебя каждый день, пока это не пройдёт.

– Тебе пора идти.

– Мне пора уходить?

– Да. Я хочу побыть одна. Постоять у окна в грёзах о нём.

– Тогда не буду тебе мешать, – сказал Сдобсен и пошёл домой.

Не всё ли равно, когда ночью молчишь, кто из вас взрослый, а кто – малыш?

А в тот же день, когда пришла весна, Простодурсен стал дышать на лёд, чтобы надышать в нём дырку. И выпустить на свободу старую речку. Потому что теперь он и правда слышал её, придавленную холодом и твердью.

Утёнок тоже дышал на лёд. Они стояли вдвоём на смёрзшейся воде. И хоть оба они дышали изо всех сил, ветерок получался легче самого лёгкого в приречной стране.

– Нет, – сказал наконец Простодурсен. – Это бесполезно.

К этому времени уже наступил вечер, и между деревьев заклубилась чернота.

– Ничего страшного, – сказал Утёнок.

– В каком смысле? – уточнил Простодурсен.

– Ничего страшного, что бесполезно.

– А это как понять?

– Я точно не знаю. Но я выучил это от каменной куропатки в своём долгом путешествии.

Тут Простодурсен как будто очнулся.

– Что? – спросил он. – Ты ведь не ходил один в лес к каменной куропатке?

– Ходил.

– Тебя же Октава несла в сумке?

– Это на обратном пути. Октава тоже ходила к куропатке насчёт носа.

– Ничего себе… – сказал Простодурсен. – Ну ничего себе, Утёнок! Что ж ты – ушёл один в лес и не боялся?

– Боялся. Я очень сильно боялся. Так сильно, что осмелел и стал сильнее духом.

– Пора домой, – сказал Простодурсен. – Пойдём-ка в дом, съедим вечерний пудинг, и ты расскажешь о своём путешествии.

Маленький домик с мисочками для пудинга уже заждался их. У него была крепкая крыша, а внутри было тепло и хорошо.