Грехи юности - Стоун Джин - Страница 73

— Ты любила его?

Сьюзен кивнула. Следовало бы, конечно, ответить, но она не была уверена, что если откроет рот, из него вылетит хоть один звук.

— Он бросил тебя? Поэтому ты очутилась в пансионате для матерей-одиночек?

Сьюзен покачала головой.

— Он ничего не знал, — удалось выдавить ей из себя. — Я не говорила ему, что у меня будет ребенок. — Она обошла вокруг фонтана и вернулась к Берту. — Когда была война в Персидском заливе, не проходило дня, чтобы я не переживала за судьбу моего сына… Нашего с Дэвидом сына.

Боялась, что его пошлют туда. Хотя, как бы я об этом узнала, не представляю.

— Поэтому тебя было невозможно оторвать от телевизора? Только и делала, помнится, что смотрела новости Си-эн-эн.

Берт был прав. Телевизор тогда как магнитом притягивал ее к себе. В колледже, когда у нее случалось окно, она садилась в учительской на оранжевый пластиковый стул, впившись взглядом в экран. Дома ужинала только перед телевизором, а по утрам, не успев принять душ, мчалась включать его.

— Господи, с тех пор прошло всего три года, а кажется, пролетела целая жизнь!

— Я и тогда любил тебя, ты же знаешь.

Сьюзен села рядом с ним на скамейку.

— Я тогда страшно хотела, чтобы Израиль победил, — заметила она. — Это моя историческая родина, если помнишь.

— Ну как же, как же…

Сьюзен, улыбнувшись, отвернулась от Берта.

— Странно все-таки. Мне казалось, что стоит мне увидеть сына, я тут же узнаю его. — Она перевела взгляд на землю. — Наверное, думала, что он похож на Дэвида.

— В военной форме?

Сьюзен снова улыбнулась.

— Мы с Дэвидом в свое время выступали против войны во Вьетнаме.

— А вы принимали участие в большом марше мира в Вашингтоне в шестьдесят седьмом году?

— Да.

Берт расхохотался.

— Что-то я тебя там не видел.

Сьюзен на шутку не ответила — ей не хотелось переводить серьезный разговор в разряд легкомысленных.

— Когда я поняла, что беременна, я бросила Дэвида.

Замуж я тогда не собиралась. Хотя теперь-то понимаю, что от воспитания, которое вбивалось годами, никуда не денешься.

— И ты никогда больше не видела Дэвида?

— Никогда.

Она не стала рассказывать Берту всего остального, просто не могла говорить о том, что Дэвид завербовался в армию и без вести пропал где-то на полях сражений. Никому не нужный ветеран уже полузабытой всеми войны… Она не стала рассказывать об этом Берту вовсе не потому, что боялась его реакции, нет, просто слова не шли с языка.

— И ты никогда не переставала его любить, — заметил он.

Это был не вопрос, а лишь констатация факта.

— Думаю, да, — сказала Сьюзен, откидывая назад свою черную гриву. — Правда, были в моей жизни периоды, когда я редко о нем вспоминала. Ну, например, когда я вышла замуж за Лоренса и стремилась во что бы то ни стали быть добропорядочной еврейской женой.

— Вот бы взглянуть на тебя в то время! — расхохотался Берт.

— Или когда я впервые приехала в Вермонт, — продолжала Сьюзен, — полная решимости быть ни от кого не зависимой и всю свою жизнь посвятить лишь работе.

— Ну а в остальное время?

— Остальное время, похоже, Дэвид занимал, да и всегда будет занимать в моем сердце особое место. Ну, сам понимаешь, первая любовь и прочее… Я добивалась этого долгие годы.

— Сьюзен, скажи, неужели все, что ты делаешь, всегда подчинено логике?

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Сьюзен.

— Неужели ты никогда не делала что-то по велению сердца, по зову чувств?

Сьюзен на секунду задумалась.

— А как же! Делала. Когда ушла от Лоренса.

— Это не то. Тогда у тебя не было выбора. Тебя приперли к стенке. Я имею в виду другое. Неужели ты никогда не любила просто так?

Сьюзен пнула ногой оторванные лепестки.

— Любила, — сказала она. — Раз в жизни.

На обед Сьюзен приготовила пиццу с двойной порцией сыра — любимое блюдо Марка. Он ел молча. Об утренней перебранке не было сказано ни слова. Может быть, ему нужно время, чтобы все хорошенько обдумать. А может, оно нужно им обоим.

— Какие у тебя планы на сегодняшний день? — поинтересовалась Сьюзен, наблюдая, как сын извлек из пиццы кусочек перца и отправил его в рот.

— Никаких.

— Неужели ничего не задали на дом?

— Нет.

— Жалеешь, что пропустил первые дни занятий?

— Не-а. Ничего интересного не произошло, и потом, мне понравилось гостить у бабушки с дедушкой.

— Они тоже были очень рады тебе. Ты для них очень много значишь.

— Ага.

— Еще положить пиццы?

— Не-а. Скажи, моя школьная форма чистая?

— Да, вчера постирала, она в твоей комнате.

Какая она сегодня вежливая, усмехнулась Сьюзен про себя. В другой раз она ответила бы так: «Если бы ты хоть немного разгреб барахло в своей берлоге, то наверняка увидел бы, что все чистое и выглаженное».

— Спасибо.

О Господи! Когда сын произносил это слово в последний раз? Сьюзен внезапно охватило чувство вины.

— Марк, сегодня утром…

Он лишь отмахнулся.

— Да ладно, мы все поступаем так, как считаем нужным.

— Я еще ничего окончательно не решила.

Не ответив, он поднялся из-за стола.

— Где моя футбольная форма?

— В ящике.

Грязную тарелку Марк поставил в раковину.

— Ты куда-то уходишь? — спросила Сьюзен.

— Ага.

Сьюзен встала из-за стола, решив не спрашивать, куда он собрался. Нужно дать ему немного свободы.

— Я могу уйти в библиотеку. Нужно подготовиться к занятиям по литературе.

— Ага, — ответил Марк и отправился в свою комнату.

Сьюзен вымыла тарелки в мыльной воде, ополоснула их и поставила в сушилку. «Что ж, хоть разговаривает со мной, и то хорошо», — подумала она.

Час спустя Сьюзен сидела в читальном зале институтской библиотеки. В институте царила какая-то особая тишина, которая всегда бывает перед началом занятий. Ничто не нарушало ее — ни галдящие студенты младших курсов, заскочившие сюда за учебниками, ни старшекурсники, проводящие здесь многие часы в надежде откопать нужный им материал, краткую суть которого им предстоит изложить преподавателю всего за несколько минут. У Сьюзен было такое чувство, что она одна в этом царстве покоя.

Высокие потолки и обитые полированными дубовыми панелями стены создавали уют. Когда Сьюзен впервые попала в Кларксбери, именно библиотека привлекла ее — место, где можно найти уединение, обрести душевный покой.

Сегодня, однако, это ей не удавалось.

Усевшись за стол, Сьюзен принялась листать огромные зеленые тома, выискивая критические материалы на Джеймса Джойса, пытаясь пробудить в себе интерес к этому занятию. Но, не отдавая себе отчета в том, что делает, она машинально переворачивала страницу за страницей, пока не добралась до раздела, озаглавленного «Марши мира».

Подумав, решила взять микрофильм на эту тему.

Она начала с апреля 1968 года, с демонстрации в Колумбийском университете. Замелькали вырезки из газет.

Зачем она читает их? Надеется увидеть фамилию Дэвида?

Напомнить себе, что он и в самом деле существовал? Дальше шли фотографии. Написанные от руки плакаты и дети, лица которых разукрашены цветами. Сьюзен быстро двигалась вперед — от прошлого к будущему. В подробности она не вдавалась, не до них ей было. «Удивительно, — размышляла она, — одно легкое нажатие кнопки, и перед тобой промелькнул год, в течение которого сформировалось целое поколение».

Статей о событиях во Вьетнаме оказалось более чем достаточно. Пресса называла все происходившее вьетнамским конфликтом. Это ж надо! Почти шестьдесят тысяч американцев погибли на этой войне, а они — конфликт…

Ох уж эти газетчики и политиканы! Дальше пошла целая серия фотографий, которые нельзя было смотреть без содрогания: американские солдаты из морской пехоты бредут по рисовым полям, неся на плечах убитых и раненых; вьетнамские дети в одних набедренных повязках, полные ужаса глаза. Сьюзен выключила аппарат. Читать заметки она уже не могла, одних фотографий оказалось более чем достаточно.