День гнева (Недобрый день) - Стюарт Мэри - Страница 96

— М-да, понятно, — проговорил Гавейн. — Как имя мальчика?

— Медраут.

— Внук Верховного короля, — раздумчиво произнес Гавейн. — Он знает?

— Нет, — отрезал Мордред. — И не узнает. Он не знает даже того, что он мой сын. Она вышла замуж после того, как я уехал с островов, и родила еще троих детей прежде, чем утонул ее муж. Он был рыбак. Я знал его, когда мы были детьми. Ее родители еще живы и помогают ей растить детей. Они приняли меня как своего и были только рады обручить нас после стольких лет, а она, разумеется, сказала, что никогда не уедет с островов. Я обещал, что позабочусь о них, что они ни в чем не будут нуждаться. В глазах детей — всех четверых — я их приемный отец. Быть может, когда-нибудь Медраут узнает, что он незаконнорожденный сын “бастарда короля Лота”, но тем дело и кончится. До тех пор, пока я когда-нибудь, возможно, не пошлю за ним. И не при тебе будь сказано, брат, таких, как он, здесь немало. К чему разжигать честолюбие?

— И впрямь к чему? — Гавейн поднялся на ноги. — Что ж, ты останешься с ними или поедешь сейчас со мной ждать корабля? Во дворце тебе будет удобнее, чем в твоем потайном убежище.

— Дай мне день-другой, чтоб они успели примириться с моим отъездом, потом я приду. — Мордред внезапно рассмеялся. — Интересно будет поглядеть, как на сей раз подействует на меня роскошь, после того как я столько месяцев провел за былыми занятьями! Я не утратил вкуса к рыбалке, но сознаюсь, вовсе не радуюсь тому, что приходится копать торф!

Облегчение и радость короля и столь явное счастье королевы при виде Мордреда были для возвратившегося принца словно наступленье лета, сменившего долгую голодную зиму. Мало что было сказано о событиях той мрачной ночи; ни королю, ни королеве не хотелось особо задерживаться мыслями на них; вместо этого они расспрашивали Мордреда о тех месяцах, какие он провел в изгнании, и вскоре, когда он рассказал о своих попытках вновь войти в ритм трудов своего детства, для всех троих воспоминанья о той “страшной ночи” потерялись в веселом смехе.

Потом они заговорили о Гавейне, и Мордред передал королю посланье сводного брата. Пробежав его глазами, Артур поднял взгляд.

— Тебе известно, что в этом письме?

— В общих чертах, государь. Он сказал, что обратится к тебе с прошеньем позволить ему вновь вернуться на юг.

Артур кивнул. Следующее его замечанье стало ответом на незаданный Мордред ом вопрос:

— Бедуир еще в Малой Британии, в своем замке Бенойк, что к северу от обширного леса, какой там зовут Гиблым. И действительно, мы потеряли его, поскольку он, похоже, прочно там обосновался. Этой зимой он взял себе жену.

Мордред, сознавая, что вернулся в оплот придворных, ничем не выдал своего удивленья, разве что слегка приподнял бровь. Прежде чем он успел произнести хоть слово, королева встала, заставив обоих мужчин подняться на ноги. Лицо ее было бледно, и впервые в его оживленной красе Мордред заметил следы напряженья и бессонных ночей. Уста ее отчасти лишились своей мягкой полноты, словно губы слишком часто сжимались на долгие часы молчанья.

— С вашего позволенья, я оставлю вас, мои господа. После стольких — дней разлуки вам еще много нужно сказать друг другу. — Ее рука снова легла на плечо Мордреда. — Приходи поговорить со мной снова. Я жажду побольше услышать о твоих чудесных островах. И добро пожаловать, Мордред, добро пожаловать домой.

Артур выждал, пока за ней закроется дверь. Несколько минут он сидел в молчании, и взор короля был тяжел и задумчив, Мордреду подумалось, уж не вспоминает ли он события той ночи, но Артур лишь сказал:

— Я пытался предостеречь тебя, Мордред Но как тебе было понять мое предостереженье? И даже поняв его, что ты мог поделать? Что мог сделать большего, чем сделал и так? Что ж, все позади. Прими еще раз мою благодарность, и не будем больше об этом… И все же мы вынуждены теперь обсуждать исход той ночи. Когда ты говорил с Гавейном, что сказал он о Бедуире.

— Что постарается по возможности сдержать свой нрав. Если терпимость к Бедуиру станет платой за возвращение на службу в ряды Соратников, он, думаю, заплатит эту цену.

— Примерно об этом он и пишет. Как, по-твоему, он сдержит свое обещанье?

Мордред пожал плечами

— Полагаю, настолько, насколько это будет в его силах Он предан тебе, государь, в этом можешь не сомневаться. Но его нрав тебе известен, и может ли он сдерживать его. . — Он снова пожал плечами. — Ты его вернешь?

— Он не был сослан. Он волен вернуться, и если он сделает это по собственной воле, то меня это вполне устроит. Бедуир обосновался в Малой Британии, более того, написал мне, что его супруга в тягости. Ради всех нас, да и ради короля Хоеля тоже, было бы лучше, чтобы там он и остался. На Малую Британию надвигается большая беда, Мордред, и меч Бедуира может понадобиться там, равно как и мой.

— Уже? Ты вроде говорил об этом.

— Нет. Это не то дело, которое мы обсуждали раньше. Ситуация там теперь совершенно иная. Пока ты был у себя на островах, из-за моря к нам дошли вести, которые принесут большие перемены и для восточной, и для западной империи.

Он взялся объяснять. В Британию прибыло известие о смерти Теодорика, короля Рима и правителя Западной римской империи. Он правил тридцать лет, и смерть его принесет перемены столь же великие, сколь и внезапные. Хотя родом он был гот и потому по определению варвар, Теодорик, как многие из его народа, восхищался Римом и платил ему дань уваженья, даже когда стремился покорить его и отвоевать под мягким солнцем Италии место для своих дружин.

Он перенял то, что считал лучшим в культуре Рима, и попытался восстановить или укрепить здание римского права и римского мира. В его правление готы и римляне продолжали существовать как два разных народа, подчиняясь каждый собственным законам и отвечая перед собственными судами. Король правил из своей столицы в Равенне со справедливостью и даже мягкостью, сплачивая и объединяя верных ему законников Равенны и Рима, где еще жаловали и почитали древние титулы прокуратора, консула и легата.

Теодорику наследовала дочь, принявшая бразды правления как регентша при своем десятилетнем сыне Аталарике. Но никто особо не верил в то, что у мальчика есть шанс когда-нибудь взойти на престол. И в Византии тоже произошли перемены. Стареющий император Юстин отрекся от трона в пользу своего племянника Юстиниана и возложил на его голову диадему Востока.