День гнева (Недобрый день) - Стюарт Мэри - Страница 97

Новому императору Юстиниану, богатому, честолюбивому и имеющему у себя на службе одаренных полководцев, если верить слухам, не терпелось восстановить утраченную славу Римской империи. Ходили слухи, что он уже положил глаз на земли вандалов на южной окраине Средиземноморья, но представлялось вполне вероятным, что он захочет распространить пределы своей империи и на запад. Франки Хильдеберта и его братьев неизменно следили за передвиженьем народов и войск на востоке, но теперь к многолетней распре с бургундами и алеманами добавилась еще и много более серьезная угроза со стороны Рима. За заслоном франкской Галлии, зависящие потому от доброй воли грозного соседа, и лежали земли крохотной Малой Британии.

Окруженную с трех сторон морем, с четвертой Малую Британию должны были — во всяком случае, на словах — защищать франки, но на деле граница эта была почти обнажена. Там тянулся глухой лес, населенный подозрительными племенами или беженцами из земель, охваченных войной, которые собирались во временные поселения и под командованием своих полудиких вождей жили, ни с кем не связывая себя союзом.

В последнее время, писал король Хоель, из лесных поселений к северо-востоку от столицы стали приходить тревожные и безрадостные известья. Поступали сообщения о набегах, грабежах, нападеньях на жилища и, совсем недавно, — об ужасающей кровавой резне, в которой хутор был намеренно подожжен, его обитатели, восемь взрослых с полудюжиной ребятишек, сожжены заживо, а их скарб и скотина украдены. В Гиблом лесу правил страх, и ходили слухи о том, что в набегах этих повинны франки. Подтверждений тому не было никаких, но среди лесных жителей нарастал гнев, и Хоель страшился слепых ответных рейдов и casus belli в то самое время, когда дружба франкских соседей была ему столь жизненно необходима.

— Без сомнения, люди самого Хоеля способны покончить с разбоем в Гиблом лесу, — сказал Артур, — но старый король считает, что мое присутствие и присутствие отряда моих Соратников, а также проявление силы сыграли бы ему на руку не только в истории с набегами, но и в деле, много более серьезном и таящем в себе много большую угрозу. Вот, прочти сам.

Он протянул Мордреду письмо Хоеля. Мордред, единственный из оркнейских братьев, дал себе труд научиться читать и писать под попечительством священника, обучавшего мальчиков наречию большой земли. Теперь он, хмурясь, медленно продирался через изящную латынь и каллиграфический почерк писца Хоеля.

Выходило, что король Хоель недавно получил посланье, отправленное не новым императором, а военачальником, претендовавшим на то, чтобы говорить от его имени. Это был некий недавно пожалованный титулом консула Луций Квинтилиан, прозванный Иберием, поскольку был выходцем из Испании. Обращаясь к бретонскому королю с поистине имперским высокомерием и опираясь на право Рима, как если б тот все еще щетинился орлами и легионами, он требовал от Хоеля дани золотом и полками — притом гораздо большими, чем Хоель в состоянии был поднять, — чтобы “помочь Риму защитить Малую Британию от бургундов”. Иберии не указывал, какова будет кара за отказ; в этом не было нужды.

— Но как же франки? И король Хильдеберт? — спросил Мордред.

— Как и его братья — всего лишь тень могучего отца. Хоель полагает, они получили схожие требования, так что создается впечатленье, что у Рима достанет сил, чтобы вынудить их подчиниться. Мордред, я страшусь этого императора.

Кельтские государства не для того выстояли удар, какой нанес им, бросив их на произвол судьбы, Рим, не для того отразили нашествие варваров, чтобы вновь покорно принять ошейник и цепь Рима, какую бы “защиту” он теперь ни обещал.

И в этом, думал Мордред, явно была судьба. Артур, которого “младокельты” винили за то, что он придерживался римского права и централизованного правления, был тем не менее готов воспротивиться возможной попытке вернуть кельтские территории в лоно Римской империи.

— Скорее в ее ярмо! — воскликнул Артур в ответ на насмешливое замечание сына. — Давно прошли те времена, когда в обмен на дань король и его народ обретали защиту. Британия была взята силой и потому силой вынуждена была платить Риму дань. В обмен с возникновеньем римских поселений и баз их легионов она наслаждалась периодом мира. Потом Рим, своекорыстный, как и был всегда, увел свои легионы и оставил наши ослабленные и зависимые земли на волю варваров. Мы на этих островах и наши братья на полуострове Малая Британия единственные сохранили свой народ и свое государство. Мы водворили собственный мир. Рим не может ждать, что ему удастся заставить нас платить по старым долгам, когда мы не должны ему ничего. У нас столько же прав требовать с Рима дань за римские земли, которые теперь вновь стали британскими!

— Так ты говоришь, что этот новый император — Юстиниан, так его зовут? — требует дани с нас? — спросил пораженный Мордред.

— Нет. Пока нет. Но если он потребовал ее с Малой Британии, то рано или поздно он потребует ее и с меня.

— Когда ты отправляешься, государь?

— Приготовления уже идут полным ходом. Мы выступим, как только сможем. Да, я сказал “мы”. Я хочу, чтобы ты был со мной.

— Но если Бедуир в Малой Британии… Или ты оставишь заправлять всем здесь герцога Константина? Артур покачал головой.

— Нет нужды. Поездка наша не продлится долго. Неотложное дело — напасти в Гиблом лесу, а едва ли нам потребуется много времени, чтобы его очистить. — Он улыбнулся. — Если нам и придется там повоевать, можешь считать это новым ученьем после твоего отдыха на Оркнейских островах! Если другое дело выльется во что-то серьезное, тогда я отошлю тебя домой регентом. Пока же я оставляю во главе Совет и королеву, и пошлю герцогу Константину подачку в виде посланья, в котором поручу ему охрану запада.

— Подачку?

— Утешенье и лакомый кусок для правителя, быть может, слишком склонного к насилию и яро честолюбивого. — Увидев, что Мордред быстро поднял брови, Артур кивнул. — Да. Слишком склонного к насилию. Как я давно уже считаю, стране такой не нужен. Его отец, Кадор, которому я в отсутствие наследника от моей плоти обещал королевство, был из другого теста. Сын его — воин не хуже отца, но мне не по нраву кое-какие рассказы, что я слышал о нем. А потому я подарю ему малую милость, а по возвращении с континента вызову его сюда, и мы придем к взаимопониманию.