Счастливо оставаться! (сборник) - Булатова Татьяна - Страница 42

– Лет сколько? – буркнула врач и засопела.

Вика хотела пропеть: «Во кузнице молодые кузнецы», но вспомнила, что эти слова из другой песни и печально сказала:

– Двадцать пять.

– Беспокоит что?

– Ничего.

– Тогда здорова, – загремела инструментами докторесса. – Одевайся.

Пациентка, стараясь все делать как положено, автоматически сгребла одежду с покрытого клеенкой стула и выдвинулась из-за ширмы.

– Ку-у-уда? – ахнула медсестра, увидев бесконечные, почти до потолка, ножки бабочки.

– Одеваться! – пискнула Вика.

– За ширму! – скомандовала гинеколог, в очередной раз намыливая руки над раковиной.

– Что пишем? – поджав губы, поинтересовалась медсестра.

– А что надо?

– Откуда мне знать, что надо?

– Что надо? – уточнила врач у пациентки. – Справку?

– Какую? – не поняла Вика.

– Что значит какую? – подала голос медсестра. – В бассейн? В спортзал? Отметку в санитарной книжке?

– Я бы хотела забеременеть, – робко попросила Вика осматривавшую ее гинекологиню.

– Ну-у-у-у… теоретически это возможно…

– А практически?

Врач поднялась, обошла стул и встала у Вики за спиной.

– А практически – маловероятно. Матка детская. Впрочем, на все Божья воля, – неожиданно ласково пообещала врачиха. – Старайтесь. А там – как Бог даст. Всякое бывает, – философски призналась гинекологиня, наводя тень на возможности официальной медицины. А потом совсем уж по-человечески водрузила руку на плечо растерянной просительницы, отчего у той отвалилась добрая половина невидимого крыла и приклеилась то ли к стулу, то ли к ладони эскулапши.

– Следующий! – призывно выкрикнула медсестра, и в дверь вкатилась беременная цыганка, раздувающая ноздри, как подбегающая к финишу скаковая лошадь.

– Опять ты! – всплеснула руками гинеколог и знакомым маршрутом отправилась к раковине.

Вика почувствовала себя ненужной в переполненном кабинете и выскользнула в коридор, вдоль стен которого томились разбухшие от переполнявших их вод беременные.

«Все люди как люди!» – печально подумала Вика и поползла по бесконечному коридору в поисках выхода.

Дорога от женской консультации до остановки стала вдвое длинней, чем была ровно час тому назад. Преодолев половину пути, Вика остановилась – задрала голову вверх, соблазнилась высотой, затрепетала крылышками, но вовремя опомнилась и посмотрела на часы: на рынке – самый разгар торговли, дома – пустой холодильник и утвердившаяся в своих правах свекровь. Что поделаешь? Земное тяготение!

– Что поделаешь, Вика? – перебивая друг друга, утешали ее сестры Баттерфляй. – Такова жизнь. У всех свекрови. Зато не у всех свой собственный дом и муж-бизнесмен. Можно и потерпеть…

– Не дури, Вика, – махали рукой родители. – Ничего тут не поделаешь! Это жизнь. Многие знаешь как живут? Десять человек в однокомнатной квартире. А у тебя – дом! А у тебя – муж!

– А у мужа – мать! – подсказывала ищущая сочувствия дочь.

– А ты как хотела? Тогда надо было за детдомовца выходить!

– Хоть бы детдомовца какого взяли! – конфиденциально жаловалась мадам Вольчик подругам по телефону, тщательно закрыв дверь в свои покои.

После случившегося накануне открыто обсуждать невестку она опасалась, поэтому и соблюдала все меры предосторожности: ключ в замке на пол-оборота и оглушительный шепот в изрыгающую треск трубку.

– Ниче не слышно! – кричала королева-мать невидимой собеседнице, а потом снова переходила на шепот, напоминающий «голос за кадром» в прямой трансляции футбольных матчей. – Два года живут! А не-е-ет!

О том, что невидимая глазу подруга что-то неслышно отвечает в трубку, можно было догадаться по рокочущим переливам в голосе свекрови:

– Что значит не хочет? Не может! Я тебя уверяю! Что значит ее дело? Ее дело – родить! То-то и оно!

Это оно никак и не получалось. Вика с тоской смотрела на тестовые полоски, молилась, чтобы проявилась вторая, а потом виновато отшучивалась:

– Сегодня я бурундук.

– Ты бурундук уже полгода! – нервничал Гена. Нервничал-нервничал. А потом запил.

– Тут кто угодно запьет, – сурово констатировала королева-мать демарш наследного принца и пригласила Вику для серьезного разговора в свои королевские покои. Невестка принять участие в переговорах отказалась, сославшись на дурное самочувствие. Свекровь заподозрила неладное и отправилась в церковь замаливать невесткины грехи.

– Прости ее, Господи. И Генку… И меня заодно, – шептала она и искренне плакала от осознания собственного благородства. Просветлев душой, отправилась к батюшке и что-то долго вещала ему в самое ухо.

– Грешна?

– Ой, батюшка, грешна! Как она грешна! Грешница!

– Ты грешна?

Мадам Вольчик на секунду отрывалась от заветного уха, непонимающе смотрела на батюшку и с готовностью признавалась:

– И я грешна. Но сына-то жа-а-алко!

– Молиться надо! – советовал священник и вытирал согретую ее жарким дыханием щеку.

– На-а-адо, – соглашалась мадам Вольчик.

– Молись, грешница. Все во власти Божьей, – пробасил батюшка и перекрестил прихожанку.

Очередь на исповедь исторгла вздох облегчения и сделала шаг вперед.

– Минуты не можете потерпеть! – обиделась Викина свекровь. – Нелюди прям, а не люди!

Из храма вышла распаренная и довольная. Подошла к церковной лавке и строго потребовала:

– Мне б молитву о пьющих… и о детях…

В окошечко что-то тихо ответили:

– Почему это о болящих? – возмутилась мадам Вольчик. – Чтоб родились!

Из окошечка вытянулась рука, держащая красную книжицу с золотым тиснением. Со стороны было видно, как книжка покачивалась на весу вслед за подрагивающей рукой, словно вылепленной из воска. Госпожа Вольчик вести диалог с восковой десницей отказалась и вставила голову в окошечко, отчего фигура ее напомнила ласточкино гнездо, прилепленное молодой птахой на самом виду. Правда, это гнездо было кричаще красного цвета, что вызвало неподдельный интерес сидящих у церковной ограды нищих.

Когда гнездо отъехало в сторону, попрошайки оживились и приветливо затянули:

– Пода-а-а-айте Христа ради!

– Бог подаст! – пообещала им госпожа Вольчик и благополучно ретировалась за ворота, откуда назидательно прокричала: – Работать на-а-ада! Лодыри!

Вечером этого же дня вернувшаяся из торговых прерий Виктория обнаружила в собственной спальне на собственной же кровати пришпиленную булавкой к покрывалу молитву, переписанную от руки. В начале красовалась надпись «О детях», любовно обведенная красным карандашом, в конце – инструкция: «Читать по 3 р. в день». Подписи не было. Впрочем, Вика безошибочно определила автора технического руководства.

– Полюбуйся! – Жена протянула мужу листок и с такой силой бухнулась на кровать, что на покрывале образовалась внушительная вмятина. И это при том, что обычно бабочки даже травинку к земле не клонят. Но это мирные бабочки, кокетливо резвящиеся над цветами, подставляющие солнцу расписные крылышки. Мир-ны-е… А перед Геной застыло насекомое другой породы – отсутствующее в энтомологическом атласе. Это была бабочка, отлитая из бронзы, высеченная из камня, вырубленная из крепких пород дерева. Бабочка – гигант. Бабочка – воин.

Гена, обескураженный произошедшей в супруге переменой, внимательно прочитал каждое слово сакрального текста и не на шутку разволновался:

– От мама! От мама! Это я понимаю! Вот это я понимаю! И скажи спасибо…

– Спаси-и-ибо?! – прорычала Вика, неожиданно ощутив всю прелесть земного тяготения. – Спаси-и-ибо?!

Вольчик собрался было ответить утвердительно, но не успел, потому что… В общем, не успел Гена-очешник ничего ответить, ибо руки прежде послушной супруги от локтя сложились в хорошо знакомую фигуру, чаще всего сопровождаемую кратким: «На-а-а тебе!» или «Вот тебе!», или «Понял?!»

– Понял?! – Вика повторила похабный жест, не имеющий ничего общего с фигурой из трех пальцев, и вылетела из комнаты, с нескрываемым удовольствием хлопнув дверью.