Нет повести печальнее на свете... - Шах Георгий Хосроевич - Страница 88

ЭПИЛОГ

Космолет совершил посадку на том же месте, что и десять лет назад. Долгих десять лет Гермес молчал, а потом на Землю поступило короткое сообщение с пожеланием возобновить прерванные переговоры. Первый консул просил, если возможно, вновь направить в качестве чрезвычайного и полномочного посла знакомого гермеситам командора Тропинина, чтобы облегчить и ускорить соглашение о вступлении планеты в Великое кольцо.

Посланца Земли встретил неизвестный ему чиновник, державшийся почтительно, но сухо. Тропинин вспомнил симпатичного Уланфу, и у него не возникло желания вступать в беседу с этим человеком. Прямо из аэропорта его привезли в кабинет Первого консула и просили подождать. Тропинин подошел к окну, за которым расстилалась панорама столицы. Что произошло за прошедшие годы? Какие обстоятельства вынудили Чейза переменить политику? Живы ли мои гермеситские друзья?

Он оглянулся на звук отворяемой двери. На пороге стоял Дезар. Они сердечно обнялись.

– Итак, дружище, вы теперь служите у высокого начальства?

– Нет, легат, вы имеете дело с самим Первым консулом.

Изумлению Тропинина не было границ.

– Рассказывайте, я сгораю от нетерпения.

И Дезар поведал, как он и его товарищи организовали сопротивление чейзаристам. Первые годы им пришлось трудно, потом движение получило широкую поддержку, и режим зашатался. Воспользовавшись падением авторитета Чейза, Голем совершил преторианский переворот, удавил профессора и провозгласил себя императором.

– А Розалинда?

– Она стала императрицей. Думаю, эта бестия и руководила заговором: при Чейзе она была, по существу, пешкой, приведя же к власти Голема, рассчитывала прибрать все к рукам. Но тут она просчиталась. Дубина Голем стал править по своему усмотрению. Он протянул недолго, но это был настоящий кошмар, нечто вроде правления Калигулы или Нерона. Восстановив против себя буквально все кланы и социальные слои, новоявленный император ускорил нашу победу. В конце концов его растерзала собственная охрана. Вот уже два года, как я избран Первым консулом. Пришлось сохранить этот пост, чтобы обеспечить твердый порядок на период реформ. Мы отменили кланизм, ввели новую систему образования, начали понемногу развивать искусство. Совсем недавно Сенат принял новую конституцию. Конечно, сделаны только первые шаги, клановые предрассудки глубоко укоренились в сознании гермеситов, и понадобятся десятилетия, чтобы их выкорчевать. Да, вам приятно будет узнать, что мне энергично помогает Капулетти, избранный Великим математиком. Правда, он работает на износ, пытаясь хоть немного отвлечься от своего горя: ведь бедняга потерял обоих своих детей.

– Значит, Ула погибла?

– Улы и Рома больше нет. Это печальная история, и вам лучше расскажет о ней Сторти. Он по-прежнему наставник в своем Университете. Ведь вы посетите Верону?

– Если синьор Первый консул даст на то соизволение.

– Не шутите, легат. Честно говоря, я больше всего опасался, что вы заподозрите меня в намерении самому стать диктатором. К сожалению, история знает немало подобных примеров. Но за меня не бойтесь, я остался прежним.

– Не сомневаюсь, дорогой друг. Ведь вы настоящий философ.

– Я возлагаю большие надежды на вашу миссию, Анатолий. Связи с Землей и вступление в Великое кольцо нам нужны позарез. Они помогут ускорить преобразования, создадут для них благоприятную атмосферу. Мы планируем наладить экономическое сотрудничество, широкий туристский обмен и, разумеется, особенно рассчитываем на вашу помощь в возрождении духовной культуры. Здесь, увы, приходится начинать едва ли не с нуля.

– Вы можете быть уверены, Дезар, в безусловной поддержке всех этих планов.

– Отлично. А сейчас я предлагаю вам слетать в Верону. Завтра у меня трудный день, предстоит выступление в Сенате. Потом уж нам ничто не помешает основательно поработать над соглашением.

…Сторти сердечно обнял Тропинина и даже прослезился. Толстяк постарел, но был по-прежнему подвижен и словоохотлив. Он не успокоился, пока не попотчевал гостя изысканными блюдами агрянской кухни собственного приготовления. После королевского ужина он предложил легату кофе, а перед собой поставил банку любимой своей ячменки.

– Вы хотите, конечно, знать судьбу Рома и Улы? Они утонули год назад.

Море в тот день было неспокойно, барометр предвещал шторм. Я уговаривал их поостеречься, но тщетно. То ли их толкала безрассудная отвага, желание бросить вызов стихии, то ли ребяческая самонадеянность – оба ведь превосходно плавали. Они лишь посмеялись над моими страхами и, взявшись за руки, вошли в воду.

Буря застигла их недалеко от берега, не поздно было вернуться. Однако им вздумалось покататься на волнах. И случилось худшее: их затянул водоворот. Ах, Ром, Ром, как он мог забыть, что в здешних местах морское дно состоит из зыбучих песков, образующих при волнении гибельные воронки!

– Безумная нелепость! – вырвалось у Тропинина.

– Нелепость… – повторил Сторти с непонятной интонацией, не то соглашаясь, не то возражая.

Тропинин пристально взглянул на него.

– Вы что-то недоговариваете, друг мой.

Сторти отвел глаза и вздохнул.

– Иногда мне в голову приходят странные мысли, – сказал он задумчиво. – Я ни с кем не делился ими, но к вам испытываю безграничное доверие. Не знаю, как это выразить… Короче, мне кажется, гибель Ромы и Улы не случайна. Словно какой-то рок начертал им такой печальный конец. Я кажусь вам мистиком?

– Продолжайте, – отозвался Тропинин.

– Первые годы после вашего отъезда с Гермеса были заполнены для всех нас борьбой с чейзаристами. Приходилось скрываться, выполнять опасные поручения подпольного центра. Это была жизнь, полная лишений, требовавшая от каждого посвятить все свои физические и духовные силы общей высокой цели. Ром и Ула больше, чем кто-либо, видели в ней и свое личное дело – это их любовь стала искрой, от которой возгорелось пламя. Они были целиком поглощены романтикой революции, отдавались ей без остатка, со всем пылом юности, и это еще больше сблизило их, добавив к тяготению сердец узы товарищества.