Нет повести печальнее на свете... - Шах Георгий Хосроевич - Страница 89

89

Но вот кончилась гражданская война. Молодая пара вернулась в Верону. Она пошла работать программистом, он устроился, по стопам отца, в агроуправу. Оба углубились в свои профессиональные заботы. Эта резкая перемена жизненного ритма… все равно что пересесть с экомобиля на смирную лошадку, – пояснил Сторти, – далась им нелегко. Привыкнув быть все время вместе, Ром и Ула никак не могли примириться с тем, что теперь им приходилось видеться урывками. Вдобавок они были буквально потрясены, когда чейзаристам удалось на несколько дней вывести из строя апы на всей планете.

– Каким образом?

– С помощью какого-то генератора зета-лучей. Я в этой материи ни черта не смыслю. К счастью, секретную лабораторию быстро нашли и обезвредили. Сейчас пробуют приспособить излучатель для космической связи. Как говорится, нет худа без добра.

– Любопытно.

– Да, теперь можно рассуждать об этом спокойно. А в тот момент всем нам пришлось плохо, ой как плохо! Началась паника, тысячи людей сходили с ума, кончали самоубийством. Ром и Ула впали в прострацию и, кажется, так и не смогли полностью оправиться от шока, жили со страхом, что этот кошмар может в любую минуту повториться.

– Постойте, Сторти, ведь Ром, насколько я знаю, прилежно изучал математику.

– Увы, бедняга так выматывался в своей управе, что ему было не до теории вероятностей. Не забывайте, Рома и Улу вырастили и успели воспитать законченными профессионалами по гермеситскому образцу. Они первыми, сами того не сознавая, бросили вызов кланизму, но полностью переделать себя им было уже не под силу. А разве не так со всеми нами? Возьмите меня. Я сильно переменился в итоге всей нашей кутерьмы: возненавидел клановую систему, которую раньше почитал за верх совершенства, свято уверовал в то, что наш общий друг Дезар называет гармоничной универсальностью, дрался за нее, даже пролил однажды пол-литра своей драгоценной крови. Теперь вот почитываю популярные книжки, где пишут о всякой всячине, а при всем том остаюсь в душе закоренелым агром, у которого, честно говоря, не лежит душа ни к математике, ни к любой другой премудрости. Признаюсь вам по секрету, обещайте только не проговориться нашему любезному Первому консулу, что эту самую его универсальность я принимаю мелкими порциями, как наказание за грехи. Зато стоит мне только покопаться в земле, и душа воспаряет к небесам.

Тропинин улыбнулся, вновь увидев перед собой прежнего Сторти.

– Это потому, что вы еще не вошли во вкус.

– И не войду, поздно мне уже, – убежденно возразил гермесит.

– Мы отвлеклись, – сказал Тропинин, вежливо возвращая его к рассказу.

– Остается мало что добавить. Я подолгу не видел молодых Монтекки, был занят не меньше их; предлагали мне всякие почетные посты, но я предпочел вернуться наставником в Университет. А когда, бывало, выкраивал время и забегал на минутку, то всякий раз чувствовал неладное. Появилась у них какая-то повышенная нервозность, что-ли, какое-то внутреннее напряжение. Пробовал поговорить и с Ромом, и с Улой по душам, но оба отнекивались, говорили, что все в полном порядке и что я становлюсь мнительным старичком, который переносит на других собственную меланхолию.

Однажды только Ром разоткровенничался. Мы с ним тогда сидели за ячменкой, перебирали свои злоключения, ругали Чейза, смеялись над Големом с Розалиндой, хвалили Дезара, добрым словом и вас, легат, помянули. Меня вдруг поразила одна его мысль: «Знаешь, мы кланизм опрокинули, а он все еще нас за ноги держит. Сколько же воды утечет, пока вырастет новое поколение гермеситов – свободных от узости и нетерпимости, глубоких и гармоничных, притом не самодовольных всезнаек, а вечных искателей истины, и чтобы мудрость их не подавляла чувства, не лишала способности любить, как мы с Улой».

Сторти замолчал, глядя куда-то в сторону. Тропинин долго не решался вывести его из состояния мрачной задумчивости.

– Итак? – спросил он наконец.

Сторти посмотрел на него отчужденно, словно пробуждаясь ото сна.

– Ах да, вы ждете продолжения… Но это все.

– Не понял. Уж не подозреваете ли вы, что Ром и Ула…

– Глупости! – сердито перебил наставник. – Я думаю лишь о том, что напряженное нервное состояние, в котором они находились, приглушило их инстинкт самосохранения. Возможно, это бредни, преувеличение, но я не могу отделаться от мысли, что Ром и Ула стали одной из последних жертв профессионального кланизма, будь он проклят!

В комнату вбежал пятилетний мальчуган, и Сторти, мгновенно преобразившись, весело закричал:

– А вот и Тибор! Познакомься о синьором легатом, расскажи, чему ты учишься.

– Добрый вечер, синьор.

– Здравствуй, малыш. Так что же ты знаешь?

– Я знаю очень много, – заявил Тибор, – голова кругом идет.

– Кем же ты будешь, когда вырастешь?

– Еще не решил. Думаю стать космолетчиком. Отец рассказывал мне про Землю и другие планеты Великого кольца.

– Почитай нам стихи отца, – сказал Сторти.

Тибор на секунду задумался, потом стал декламировать:

Слова в наш век истерты до предела.С их помощью – чего там говорить! —И черное несложно сделать белым,И белое нетрудно очернить,И синее продать за голубое,И красное краснеть заставить вновь…Где взять слова, что нам нужны с тобою?Не верь словам – в глазах ищи любовь.

– Ром написал много стихов, – пояснил Сторти, – недавно они изданы, впервые на Гермесе. Он читал их Тибору, у мальчика превосходная память.

– А ты не хочешь, Тибор, стать поэтом, как твой отец?

– Хочу. Поэтом и космолетчиком.

– Вот и отлично. Мы, на Земле, будем ждать, пока ты подрастешь и прилетишь к нам в гости.

Расставшись со Сторти и его воспитанником, Тропинин пошел погулять по вечерней Вероне. Он заглянул в бар, где встретился с Дезаром в ту памятную ночь, постоял у гостиницы «Семью семь», побывал в парке, примыкавшем к дворцу Капулетти, – там доживала свой век одинокая полубезумная Марта. По аллеям прогуливались влюбленные пары. Жизнь шла своим чередом.