Гиблое место - Шхиян Сергей - Страница 87

Ефим покривился, но послушался. В этот момент на дороге показались всадники. Похоже, что это действительно были стрельцы. Крайний не ошибся, было их не меньше полусотни. Отряд ехал неспешным шагом, не рискуя нападать с марша. На узкой дороге толпа всадников смотрелась внушительно. Когда до ворот осталось метров сто, кавалькада остановилась.

Вперед выехал офицер в красном кафтане с высоким воротом и островерхой шапке, отороченной каким-то мехом. Он был с длинным посохом в руке и прямиком направился к нам.

Мои волонтеры заметно струхнули. У стрельцов были не только сабли, но и бердыши и пищали, Офицер шагом доехал до закрытых ворот и постучал посохом о створку. Теперь, вблизи, я его разглядел. Было ему лет тридцать. Парень был хоть куда: крепок телом, широк в плечах, с окладистой русой бородой.

– Кто таков, и чего тебе, ратный человек, нужно? – спросил сердитым голосом Минин. Мне с моим странным акцентом решено было не высовываться.

– Московского стрелецкого приказа пятидесятник Петр Сомов! – представился офицер. – Ищем по разбойным и татебным делам лихих людей. Открывай ворота!

Минин немного замялся, потом твердым голосом отказал:

– Не гоже вам к ночи по мирным домам рыскать. Никаких татей и разбойников здесь нет. Езжайте своей дорогой.

– Это мы посмотрим, есть они или нет! – небрежным, начальственным тоном, каким обычно у нас разговаривают начальствующие люди с холопами, проговорил пятидесятник.

– Тяни время, – шепотом попросил я Кузьму.

– Нечего здесь смотреть, ступайте своей дорогой! – сказал тот.

– Эй, ты, не доводи до греха! – начал сердиться Петр Сомов. – Открывай ворота!

– Не просись, не открою.

– Я сейчас кликну своих стрельцов, знаешь, что с тобой будет? За ноги повесим да кишки выпустим.

– Ты, дядя Петя, или как там тебя, меня не стращай! Мне велено никого не пускать, я и не пускаю.

– А ну, тебя, дурня, позови старшего, – прекратил бессмысленный разговор Сомов.

– Старшей меня здесь нет, – заносчиво ответил Минин. – А ты лучше иди своей дорогой.

Из глубины усадьбы раздался условный свист – это Ефим подавал сигнал, что разобрали тын. Я подозвал Крайнего и велел выводить людей.

– Будете ждать нас в лесу, около толстого дуба. Только действуй очень осторожно, а то нас всех перестреляют. Наших с Кузьмой коней тоже выведите и привяжите с той стороны забора. Захватишь мою переметную суму, она лежит под лавкой. Как все сделаешь, свистни.

– Значит, не хочешь слушаться царского указа? Живота своего не жалеешь? – между тем продолжал переговоры пятидесятник.

– Ты, что ли, царь? – натурально удивился Кузьма. – Сперва говорил, что ты рыба Сом, а теперь, нате вам, говоришь, что ты сам царь-батюшка!

– Ты меня, холоп, не зли! – окончательно рассердился офицер. – Я тебя предупреждаю по-хорошему, не откроешь ворота – на себя пеняй!

Пятидесятник повернулся к своему отряду и приподнял витой посох. Стрельцы двинулись в нашу сторону.

– Эй, дядя Петя, – испугано заговорил Минин, – пускай твои люди стоят, где стояли, а то не неровен час, мой брательник, Левонский лыцарь, осерчает и в тебя пальнет.

– Какой еще лыцарь? – опять повернулся к Кузьме стрелец.

– Тот, что тебе в пузо из самопала целит.

Сомов удивленно покрутил головой.

– Не туда смотришь, – сказал я, усиливая «иностранный» акцент, и высунул ствол пищали в стрелковую щель.

Сомову наведенное на него оружие не понравилось, он сделал свирепую мину и открыл, было, рот обругать наглецов, но Минин не дал ему заговорить:

– Не остановишь стрельцов, молись, жить тебе осталось меньше минуты.

Угроза была нешуточная, и пятидесятник дрогнул. Он опять поднял посох, покачал им из стороны в сторону, и отряд остановился.

– Я-то что, мне приказали доставить холопов, что на дворянина напали, я и выполняю, – примирительно сказал он.

– Кто приказал?

– Стрелецкий голова нашего приказа. Сдавайтесь добром, а то вам же хуже будет. Меня застрелите, за мной, вон, целая рать стоит. Все равно не отобьетесь.

– Только тебе от того легче не будет, – философски заметил Кузьма, – коли нас убьют, значит, на том свете встретимся.

– Что делать-то будем? – вернул разговор в реальное русло стрелец.

– Уводи своих людей, – предложил я. – Скажешь, никого не нашел.

– Донесут...

Со стороны усадьбы послышался негромкий свист. Я подмигнул Кузьме, и он продолжил переговоры:

– Дай нам часок подумать, может быть, и сдадимся.

– Час не могу.

– А сколько можешь?

– Половину от того, что просишь.

– Мало, – вмешался в торг я, – нам нужен час.

– Да что вам думать-то! – взмолился пятидесятник. – Мы вас все одно победим. Ну, посидите полчаса да выходите! Вы меня поймите, я человек подневольный. Мне велели, я исполняю.

– Ага, значит, «ничего личного».

– Чего лишнего? – не понял Сомов.

– Ладно, Идите и ждите полчаса, – подвел итог торга Минин. – Тогда и узнаете наше решение.

Стрелецкий офицер, радуясь, что сумел выйти живым из сложной передряги, повернулся и быстро пошел к своему отряду. Мы же, не мешкая, побежали к пролому в стене.

Как мы с Кузьмой предполагали, Сомов нас обманул. Не успели мы с ним добежать с тяжелой пищалью до пролома в ограде и вскочить в седла, как со стороны ворот раздался оглушительный ружейный залп – это стрельцы пошли на приступ ворот. Не теряя времени, мы поскакали в лес. Вся наша команда была в сборе. Волонтеров напугала стрельба, и наше появление было встречено с ликованием.

Мы въехали в лес, но дальше пришлось идти пешком. Лес был густой, тропинка узкая, и верхом было не проехать. Даже я ковылял на своих травмированных ногах.

– Чего это стрельцы на нас взъелись? – спросил Крайний. – Мы вроде ничего плохого не сделали.

Я объяснил, в чем дело.

Как всегда, начались споры о справедливости. Почему-то чем ее меньше, этой самой справедливости в нашем отечестве, тем чаще тема правды становится предметом всеобщего обсуждения. Причем правды и справедливости жаждут все, и низы, и верхи, только понятие о них у каждого свое.

– Что будем делать? – негромко, чтобы разговора не слышали волонтеры, спросил меня Минин. – Крестьянам нельзя возвращаться домой, их тут же всех переловят и перебьют.