Гиблое место - Шхиян Сергей - Страница 90

Вопрос с косолапым заинтересовал не только парнишку Кнута, но тут металл лопатной закраины лязгнул обо что-то твердое, и разговор прервался на полуслове.

– Чего там? – прошептал любознательный Кнут, склоняясь вместе с товарищами над ямой.

Молчаливый копатель отставил неуклюжую лопату к стенке ямы и начал руками отрывать находку. Кажется, волонтеры были правы, в земле был зарыт глиняный горшок.

Азарт кладоискательства зацепил даже меня, и я, как и все, пал перед ямой на колени.

– Ну, чего там?! —торопили нетерпеливые зрители. – Осторожней, не разбей! Подковырни его, тащи за горло!

Молчун, не спеша, разгребал руками глину, освобождая горшок. Напряжение достигло предела. Наконец он вытащил сосуд из земли и взял его в руки.

– Тяжелый? – спросил чей-то взволнованный голос.

– А то! – гордо ответил счастливый землекоп.

– Давай сюда, – попросил Крайний.

Молчун передал ему горшок и собрался вылезти из ямы.

– Посмотри, может быть, еще что-нибудь есть, – попросил я.

Парень пожал плечами и снова взялся за заступ. Однако копать не стал, наблюдал, как Крайний аккуратно очищает горловину.

– Ишь, как хорошо закрыли, чтобы вода, знать, не попала, – бормотал он, примериваясь, как ловчее снять керамическую крышку. – Надолго, видать, прятали.

Иван вытащил из-за голенища нож и начал отколупывать залитую смолой крышку. Все, затаив дыхание, сгрудились вокруг него. Наконец крышка поддалась. Иван засунул пальцы в горловину и выудил из горшка холщовую тряпицу, завязанную в узелок. Иван начал зубами развязывать тугой узел.

– Чего там, никак, деньги? – спросил из ямы молчун, которому ничего не было видно.

Ему не ответили, напряженно ждали, когда Крайний справится с узлом. Наконец он развернул таинственную находку. Там, как можно было предположить, действительно были серебряные монеты.

– Это ж надо, какое богатство! – выдохнул кто-то из зрителей.

Богатство было небольшое, сотня монет, целых и рубленных на части, но для крепостных крестьян это было целое состояние.

– Покажи, – попросил я, но Иван сделал вид, что не услышал просьбу и завязал тряпку.

– Поделить надобно, – подал голос из ямы Молчун, – по справедливости.

– Успеем поделить, – обозначил я свое начальственное присутствие, – копай дальше, может быть, там еще что-нибудь есть.

– Пусти меня, – попросил Молчуна еще один охотник, парень по прозвищу Крот.

– Сам раскопаю, – ответил тот и принялся энергично выбрасывать из ямы чавкающую глину.

– Есть, – радостно закричал он, когда лопата опять на что-то наткнулась.

Опять все сгрудились вокруг ямы. Молчун встал на колени и опять принялся руками разгребать мокрую землю.

– Кажись, доски, – сообщил он, вынимая из земли завернутый в холстину сверток.

– Дай сюда, – попросил я, предположив, что это что-нибудь более ценное, чем серебряные талеры.

Молчун передал мне сверток. По форме и весу это могли быть только иконы. Я тут же забыл про неинтересное серебро и начал рассматривать находку, тщательно упакованную в залитую смолой и обмазанную дегтем холстину.

С иконами на Руси до середины семнадцатого века, когда в Москве появились государевы иконописные мастерские, была напряженка. Во времена татарского владычества иконопись осуществлялась в монастырях, которым поработители русской земли не только не препятствовали, но и оказывали покровительство.

Особенное развитие писание икон получило во второй половине XVII столетия, в Москве, когда, для удовлетворения потребностей государева двора, возник при оружейном приказе целый институт «царских» иконописцев, «жалованных» и «кормовых», которые не только писали образа, но и расписывали церкви, дворцовые покои, знамена, древки к ним.

В «нашем время», в начале семнадцатого века, икон в бытовом пользовании было еще мало. Зато многие церковные люди и миряне не только воздавали иконам такое же поклонение, как честному и животворящему кресту, но и «возлагали на эти иконы полотенца и делали из икон восприемников своих детей при святом крещении. Говоря попросту, делали из ликов святых идолов и кумиров.

Я нигде, включая несколько помещичьих усадеб, икон пока не встречал. То, что простые, хуторяне имели немалые деньги и к тому же иконы, наводило на размышления. Однако спросить было не у кого, все обитатели хутора, включая детей, были убиты, а провести следствие не было возможности. Дай Бог было самим решить собственные проблемы.

Пока я исследовал попавшее в руки духовное сокровище, волонтеры предались поклонению серебряному тельцу и любовались свалившимся на них богатством.

– Как будем делить? – опять задал мне вопрос кто-то из ратников.

– Делите между собой, – легкомысленно ответил я, – мне деньги не нужны.

Мой скудеющий мешок с ефимками и так доставлял слишком много проблем. Приходилось везде носить с собой свою тяжелую мошну, и лишний груз богатства мне совсем не улыбался.

– А Кузьма Минич, – спросил Ефим, – тоже не в доле?

– Не знаю, у него спросите.

– Какая дядьке Кузьме доля! – вдруг возмущенно закричал Крот. – Нет ему доли, коли не было его с нами, когда клад нашли!

Мысль была интересная и тут же нашла сторонников.

– Это по справедливости, – согласился с Кротом Ефим. – Ничего не поделаешь, коли не было его здесь, знать, проспал.

– Он полбу варит, – напомнил я.

Волонтеры задумались, но хитроумный Крайний нашел выход:

– Может и тем, которые раненые были, долю дать? Они тоже с нами раньше были! И вообще, всей деревне? Это, боярин, будет не по чести. Вот тебе бы мы долю давали, ты здесь был, но ты сам отказался – твоя воля. Слово нэ воробей, вылетит, не поймаешь.

Хочешь, бери себе остаток клада, мы не возбраняем, а деньги наши, по святой чести и справедливости.

Мне такой жлобский подход к «справедливости» не понравился, но спорить не хотелось, и я совершил очередную ошибку, оставил крестьян самих делить серебро.

– Что нашли? – спросил Минин, действительно занятый варкой полбенной каши.

– Горшок с серебром и иконы, – ответил я, показывая перепачканный в глине сверток. – Тебе решили долю ефимок не давать.