Железные франки - Шенбрунн-Амор Мария - Страница 67

–?Я заложил аббатству Сен-Дени свои земли, чтобы участвовать в походе, – поддакнул Ангерран де Куси.

–?Антиохия – торговый город, латинян в нем – меньшинство, – резче, чем это сделала бы Констанция, возразил Раймонд, наконец-то услышавший упреки будущих спасителей. – А город, желающий привлекать к себе богатые торговые караваны, должен удовлетворять все прихоти купцов.

–?Прихоти купцов! – с горечью повторил король. – Чтобы собрать деньги на этот поход, я обложил податью каждую душу во Франции, я стребовал суровые налоги с каждого прихода. Епископы и приоры монастырей слезно жаловались, что вынуждены переплавлять освященную посуду.

Алиенор зло засмеялась:

–?Они бы слезно жаловались, если бы им пришлось раскошелиться на осла для второго пришествия!

Раймонд перегнулся через племянницу, дерзко уставился на короля в упор:

–?Мы за спасение святых мест не серебряной посудой платим, а жизнью и кровью. Защита Святой земли – общее дело всех христиан. Уступим здесь – завтра тюрки будут под стенами Парижа!

–?Ну, Париж-то в безопасности. Еще четыреста лет назад рыцари Шарля Мартеля остановили магометан при Пуатье, – граф Фландрский равнодушно запихнул в середину бороды ножку жареной в кокосовом молоке лягушки.

–?Европа в безопасности благодаря византийцам, они главная преграда на пути неверных, – опять дама Филомена не упустила возможность сказать гадость всем присутствующим.

–?Византийцы – еще одна наша общая беда. Антиохия между Сциллой Нуреддина и Харибдой Комнина, оба наперегонки пытаются захватить княжество. А падет Антиохия, не удержаться и Иерусалиму, – пригрозил Пуатье.

–?Без воли Господа волосок не падет, – уверил князя христианнейший король и укорил, видимо, за недостаточность доверия к защитной длани Создателя: – Я только у Константинополя видал такие укрепления, как у вашей Антиохии. К тому же с юга – горы, с севера – река!

–?Я не силен в теологии, ваше величество, но уверен, что Господь, защищая Антиохию, ожидает от меня того же, – Раймонд раздраженно ощипывал кисть винограда. – Вашему величеству не нравятся купцы, но от них львиная доля доходов, и все эти доходы мы тратим на содержание армии. Но никакие деньги не помогут, если мы не завоюем Алеппо и Шейзар. И Эдессу! Только отвоевание Эдессы вернет нам защищенный тыл и обезопасит весь север латинского Востока. Наша естественная граница проходит по Евфрату.

Король не ответил, взгляд его водянистых глаз блуждал по стенам. Констанция поняла, что он ускользнул от требований Раймонда в свои мысли, как в раковину. Князь и король не понравились друг другу. Тем важнее казалось ей растопить отчуждение Луи, отвлечь несчастного от пережитых в пути невзгод, заставить вдохновиться будущими кампаниями!

–?Господь мог бы одними сонмами ангелов защитить Иерусалим, но в бесконечной своей милости дал нам возможность спасти свои души, доверив нам защиту града Христа с Его усыпальницей.

–?Иерусалим, да… – Луи встрепенулся, тусклые глаза дохлой рыбы на мгновение обрели жизнь. – Нам необходимо как можно скорее исполнить свой обет и добраться до Иерусалима.

–?Не цель важна, а путь, не завоевание ничтожного Алеппо и не освобождение разрушенной Эдессы, а спасение вечных наших душ, – подхватил Одо де Дойль, капеллан Людовика. – Блаженны павшие на пути спасения.

Подобные уверения слышались в Европе все чаще, и они сулили христианам больше праведников на небесах, нежели побед на земле. Виночерпий наполнил королевский кубок, и все выпили за Иерусалим. Франки знали, что это город в ста двадцати лье от Антиохии, а паломники столь же твердо верили, что это Град Небесный, пребывающий в сердце каждого истинно набожного человека. Но до тех пор, пока крестоносцы алкали спасительного мученичества в борьбе с врагами креста за дом Давида, франки готовы были указать им наиточнейший путь к гибели тела, спасению души и укреплению Заморья.

Гости с воодушевлением вернулись к остывающим яствам, к темному благоуханному вину, нагретому до правильной меры. Один нахохлившийся Людовик катал мякиши до конца ужина.

В антиохийском замке измученных путников ждали непривычные для европейцев удобства – застекленные окна, мозаичные полы, укромные «гардеробы» – уборные со стоками, ведущими в крепостной ров, купальни с водой, текущей из бронзовых кранов, душистое лавровое мыло, теплое вино с гвоздикой и кардамоном, фонтаны, вилки и стеклянные кубки.

Французский король еще до трапезы потребовал, чтобы его устроили на ночлег в отдельной опочивальне, которую с ним будут делить лишь его два вернейших слуги: капеллан и секретарь Одо де Дойль и оруженосец Тьерри Галеран. Взявший крест монарх не скрывал, что, по его мнению, супружеская близость оскверняла обет защиты Святой земли.

После того, как знатные вельможи были разведены по отведенным им помещениям, Раймонд сказал:

–?Поскольку французский король не ложится с женой, то и мне неловко поступать иначе…

Он рвался в донжон выпивать, играть и смеяться со своими рыцарями. Князь Антиохийский любил проводить время с обожающими его простыми воинами, а после общения с французским королем ему, наверное, особенно хотелось почувствовать себя хозяином. Но этот день так переполнился разочарованиями, что Констанция мечтала остаться с ним наедине, беседовать по душам без сварливого, обидчивого Луи, без избалованной, надменной Алиенор, лежать, как все эти годы, на родном плече, заснуть с мужем в одной постели, чтобы каждый раз, когда она повернется во сне, он обнимал ее, тоже не просыпаясь. Констанция умоляюще попросила:

–?Раймонд, пожалуйста, не покидай меня! Ты же не паломник! Пусть Луи поступает, как ему угодно, сдается, его жена не будет горевать, если он несколько ночей не поспит с ней, а мне будет не хватать тебя!

Она попыталась взять его за руку, но Раймонд отпрянул. Не меньше Людовика князь боялся оказаться в женских силках, только Пуатье опасался не греха вожделения, а скуки семейной опочивальни, в которой ему не хватало солдатских шуток и казарменного веселья.

–?Констанция, право, ну что за каприз! Это ведь только пока французы в замке. Не стоит смущать этим Людовика!

–?У короля в голове только Иерусалим. Он мечтает добраться до храма Гроба Господня и получить там полное отпущение грехов. Про Алеппо он даже не думает.

Раймонд усмехнулся, привычным, небрежным жестом потрепал жену по голове:

–?Рыцарей не за молитвы в рай пускают. Придется бравому вояке вспомнить, что Иерусалим завоеван уже полвека назад, и изыскать себе новую достойную цель, помимо укрощения супруги.

–?Не стоит встревать в чужие склоки.

–?Моя племянница решительней и мужественней половины французских рыцарей, и больше половины ополчения – ее вассалы. Ее расположение нам необходимо. Доверься мне, детка, не будь строптивей Алиенор…

Она отступила. Нечего обращаться с ней, как с ребенком. Уж хуже Алиенор Констанция вряд ли сумела бы стать.

–?Раймонд, тебе никогда не удастся одновременно расположить к себе и короля, и королеву. И ты запрягаешь неправильную лошадку.

Ах, зря она это сказала! Князь не любил противоречий и еще меньше – указаний на свои промахи.

–?Я запрягаю единственную лошадь, готовую везти мой воз.

Холодно пожелал доброй ночи, повернулся и пошел к выходу, громыхая сапогами, не оглядываясь. Что ж, если ему не хочется оказаться с ней наедине, спать в ее постели, пусть ради недостижимой симпатии Луи валяется на соломе казармы, слушает храп пьяных ратников.

Армия французов добралась до Утремера, но что толку в армии, возглавляемой монахом? Что толку в сильных телах рыцарей, если внутри их сидят робкие души, не стремящиеся к победам? Что хотел сказать Господь, когда прислал вереницу кающихся туда, где требовалось могучее, неукротимое воинство? Она сама всегда считала, что Европа обязана явиться им на помощь безвозмездно, не ожидая богатств или земель, но теперь те, кто жадно внимал рассказам о богатствах нехристей, казались предпочтительнее грезящих лишь о небесной награде.