Железные франки - Шенбрунн-Амор Мария - Страница 68

Раймонд был уверен, что уговорит, убедит или заставит слабого короля исполнить свою волю, если не сам, то с помощью Алиенор. Так сильное тело уверено, что справится с бестелесным духом. Так весло пытается прорвать воду.

На следующий день антиохийцы и французы отстояли в церкви Святой Анны торжественную мессу. Никто, конечно, не ждал от его высокопреосвященства указания на четкие цели военной кампании, но Эмери Лиможский мог бы с амвона воодушевить крестоносцев, избрав темой проповеди вдохновляющие победы царя Давида. Ан нет, упрямый клирик предпочел толковать послание святого Петра к коринфянам, уверяя, что без милосердия и любви не унаследовать Царства Божия. Похоже, каждый связал с новым Крестовым походом собственные надежды, и его высокопреосвященство патриарх Великой Антиохии, Сирии, Киликии и Месопотамии, продолжающий уповать на обращение неверных, – не исключение.

И все же подлинное и глубокое волнение пришельцев, впервые причастившихся на Святой земле, захлестнуло паству и покрыло все несогласия и противоречивые толкования, как прилив покрывает мусор и коряги на отмели. Уже не только Людовик, но многие паломники без стеснения лили слезы. Констанция тоже всем сердцем ощутила божественное присутствие Иисуса Христа и вновь поверила, что поход непременно увенчается блистательными победами. Она удержится от унизительных примирений, не будет думать о вчерашней ссоре с супругом. Вместо этого любой ценой продолжит скреплять мир между бурным, как вино, Раймондом и кислым, как уксус, Людовиком, продолжит привечать эту неприятную Алиенор, завоевывать расположение гостей щедростью к предводителям и заботой о простых солдатах. Вдохновленная своим решением, княгиня поспешила в старые римские термы, спешно оборудованные под госпиталь. Французская королева не смогла присоединиться, передала, что сама едва жива и нуждается в отдыхе.

В просторной круглой зале, служившей в прежние дни калдарием, стоял непереносимый смрад смешанных испарений рвоты, пота, экскрементов и гниющих ран. Вонь облепила, окутала, испачкала, подступила тошнота, дышать пришлось через надушенный розовым маслом платок. Войско еще в Атталии вовсю косили мор, голод и ранения, и все те, кто не мог выдержать предстоящего морского плавания, были оставлены умирать на враждебном берегу, но трехдневный путь растянулся на три мучительные недели блужданий по морским хлябям, и многие, взошедшие на борт здоровыми, занедужили за время тяжкой одиссеи.

Тем не менее весь мраморный пол, проходы, каменные лавки и углы тепидария и фригидария были заняты телами хворых крестоносцев-паломников. Истощенные, истерзанные мученики стонали, хрипели, бредили, кричали, корчились, молили о питье или лежали пластом в беспамятстве на охапках соломы, укрытые грязным и рваным тряпьем. Из Франции ополчение вышло в сопровождении нескольких сот женщин, взявших на себя обет ухаживать за ранеными и заботиться о нуждающихся. Но так труден и полон опасностей оказался путь, и так дорого стоило место на судах, переправлявших остатки армии, что никто из маркитанток не достиг вожделенного берега Палестины. Между страдальцами сновали, как трудолюбивые пчелы, монахи монастыря Святого Симеона. Милосердные братья-бенедиктинцы молились, утешали, чертили святой водой кресты на лбу больных, омывали раны вином и вешали на грязные шеи ладанки.

Посреди залы цирюльник отпиливал гноящуюся ногу привязанному к столу страстотерпцу, оглушенному вином и отваром опиумных маков. Несмотря на кляп, больной извивался, отчаянно дергался, хрипел и пучил глаза так, что они грозили выкатиться из глазниц. Констанция в ужасе замерла, не в силах ни уйти, ни продолжать смотреть. Цирюльник время от времени останавливался, переводил дух, утомленно смахивал пот и вновь принимался старательно пилить. За процедурой с любопытством наблюдал отрок в стихаре, одной босой ногой почесывая другую, зажав под мышкой монстранц со Святыми Дарами. Наконец несчастный потерял сознание.

Остальные больные в ампутациях не нуждались. Некоторые были просто истощены до крайности голодом и усталостью, многие терзались тяжкими поносами, их желудки не могли удерживать никакую пищу, иные были объяты лихорадкой. Констанция шла среди распростертых тел, отмахиваясь от мух, пытаясь обходить отвратительные лужи мокрот и рвоты, обращаясь со словами благодарности, утешения и ободрения к пребывавшим в сознании. Изабо и остальные дамы не выдержали и перешли в часовню, чтобы горячо молиться за страждущих в тишине и на чистом воздухе. Только дама Филомена без жалоб продолжала следовать за княгиней по этому преддверию ада. Констанцию мутило, тошнота волной поднималась в ее чреве, голова кружилась, ноги подгибались, но она все же добрела до дальней залы, где вповалку валялись умирающие. На каменной скамье метался в лихорадочном бреду накрытый дырявым верблюжьим одеялом истощенный мужчина, громко стонавший: «Годиэрна! Годиэрна!»

–?Бедняга вспоминает дщерь или супругу, – толстый монах-бенедиктинец обильно окропил больного спасительной иорданской водой.

–?Ваша светлость, это Жоффре Рюдель, князь Блаи, и Годиэрна не жена ему. Мужчины редко бредят собственной женой, – сказал стоявший у входа французский шевалье. – Рюдель полюбил Годиэрну, графиню Триполийскую, и избрал ее дамой сердца. Все путешествие он сочинял в честь ее песни и панегирики.

Среди хаоса умирающих и страждущих молодой и пригожий шевалье был невозмутим, как праведник среди обреченных.

–?Откуда он ее знает? – Констанцию поразило, что необузданная и сварливая тетка, чьи семейные склоки который год развлекали Утремер, смогла внушить французскому пииту такие возвышенные чувства.

–?Он никогда ее даже не видел, – усмехнулся француз, хотя что смешного в агонии невинного? И еще нагло уставился прямо на княгиню странными, необычайно светлыми глазами. – Достаточно, что слава о красоте, добродетели и благородстве этой дамы разнеслась с помощью труверов и паломников по Европе, и его сердце избрало ее.

Француз, похоже, издевался над графиней Триполийской, а может, и над самой Констанцией. Во всяком случае, так непочтительно с княгиней Антиохийской никто не разговаривал. Но вокруг было так много скорби и мук, что Констанция не стала одергивать человека, который все же взял крест ради франков:

–?Я не хочу даже догадываться, что могли поведать Европе о прекрасной даме Годиэрне болтливые труверы.

–?Жоффре – знаменитый трубадур, он сочиняет искусные баллады. Как истинный рыцарь, он поклялся служить знатной, далекой и несравненной графине Триполийской до самой смерти. Кажется, недолго осталось.

–?Нашел, кому панегирики сочинять, – фыркнула дама Филомена, набрала проточной воды из трубы и двинулась вслед за монахами поить жаждущих.

Глаза умирающего поэта лихорадочно бегали под закрытыми веками провалившихся глазниц, бородатое, обтянутое желтой кожей лицо осунулось, в углу рта запеклась пена, костлявые руки с синими венами судорожно мяли край одеяла. Бедняга никогда не узнает, что в Заморье тетка знаменита не столько своей красотой и добродетелями, сколько вздорным нравом и чрезмерно вольным поведением.

–?Достойным, скромным женщинам труднее прославиться, – наглый шевалье снова ухмыльнулся, как будто угадав мысли Констанции. – Молва о женщине манит мужчину сильнее любых добродетелей. К тому же, ваша светлость, если бы рыцари, покинувшие свой дом и двинувшиеся на спасение Святой земли, не воображали бы и эту землю, и населяющих ее рыцарей и дам необыкновенно прекрасными, ополчение Людовика оказалось бы вдвое меньше!

С какой возмутительной насмешкой над благочестивыми, несчастными, отважными крестоносцами ронял дерзкий шевалье свои небрежные замечания! Наверное, не следовало продолжать эту беседу, но Констанция не удержалась:

–?К сожалению, вторая половина крестоносцев уверена, что мы – развращенные восточной роскошью, снисходительные к исламской ереси, алчные к наживе и ради выживания готовы договориться хоть с дьяволом… Напомните мне ваше имя, мессир?