Лирика 30-х годов - Исаковский Михаил Васильевич - Страница 53

53

Владимир Луговской

Послесловие

Меня берут за лацканы, Мне не дают покоя: Срифмуйте нечто ласковое, Тоскливое такое, Чтобы пахнуло свежестью, Гармоникой, осокой, Чтобы людям понежиться Под месяцем высоким. Чтобы опять метелица Да тоненькая бровь. Все в мире перемелется — Останется любовь. Останутся хорошие Слова, слова, слова, Осенними порошами Застонет голова, Застонет, занедужится Широкая печаль — Рябиновая лужица, Березовая даль. Мне плечи обволакивают, Мне не дают покоя — Срифмуйте нечто ласковое, Замшевое такое, Чтоб шла разноголосица Бандитских банд, Чтобы крутил колесиком Стихов джаз-банд, Чтобы летели, вскрикивая, Метафоры погуще, Чтобы искать великое В кофейной гуще. Вы ж будете вне конкурса По вычурной манере, — Показывайте фокусы Открытия Америк. Все в мире перекрошится, Оставя для веков Сафьяновую кожицу На томике стихов. Эй, водосточный желоб, Заткнись и замолчи! — Слова мои — тяжелые, Большие кирпичи. Их трудно каждый год бросать На книжные листы. Я строю стих для бодрости, Для крепкой прямоты. Я бьюсь с утра до вечера И веселюсь при этом. Я был политпросветчиком, Солдатом и поэтом. Не знаю — отольются ли Стихи в мою судьбу, — Морщинки революции Прорезаны на лбу. Не по графам и рубрикам Писал я жизни счет. Советская Республика Вела меня вперед. Я был набит ошибками, Но не кривился в слове, И после каждой сшибки я Вставал и дрался снова. И было много трусости, Но я ее душил. Такой тяжелый груз нести Не сладко для души. А ты, мой честный труд браня, Бьешь холостым патроном, Ты хочешь сделать из меня Гитару с патефоном. Тебе бы стих для именин, Вертляв и беззаботен. Иди отсюда, гражданин, И не мешай работе.

Пепел

Твой голос уже относило.    Века Входили в глухое пространство    меж нами. Природа    в тебе замолчала, И только одна строка На бронзовой вышке волос,    как забытое знамя,    вилась И упала, как шелк,    в темноту. Тут    подпись и росчерк.       Все кончено, Лишь понемногу в сознанье въезжает вагон, идущий, как мальчик, не в ногу с пехотой столбов телеграфных, агония храпа артистов эстрады, залегших на полках, случайная фраза: «Я рада…» И ряд безобразных сравнений, эпитетов и заготовок стихов. И все это вроде любви. Или вроде прощанья навеки.    На веках    лежит ощущенье покоя    (причина сего — неизвестна).    А чинно размеренный голос    в соседнем купе    читает о черном убийстве колхозника: — Наотмашь хруст топора    и навзничь — четыре ножа, в мертвую глотку    сыпали горстью зерна. Хату его    перегрыз пожар, Там он лежал    пепельно-черный. — Рассудок —    ты первый кричал мне:    «Не лги». Ты первый    не выполнил    своего обещанья. Так к чертовой матери    этот психологизм! Меня обнимает    суровая сила    прощанья. Ты поднял свои кулаки,    побеждающий класс. Маячат обрезы,    и[17] полночь беседует с бандами. «Твой пепел    стучит в мое сердце,    Клаас. Твой пепел    стучит в мое сердце,    Клаас», — Сказал Уленшпигель —    дух    восстающей Фландрии. На снежной равнине    идет окончательный    бой. Зияют глаза,    как двери,    сбитые с петель, И в сердце мое,    переполненное    судьбой, Стучит и стучит    человеческий пепел. Путь человека —    простой и тяжелый    путь, Путь коллектива    еще тяжелее    и проще. В окна лачугами лезет    столетняя жуть; Все отрицая,    качаются мертвые рощи. Но ты зацветаешь,    моя дорогая земля. Ты зацветешь    (или буду я    трижды    проклят…) На серых[18] болванках железа,    на пирамидах угля, На пепле    сожженной    соломенной кровли. Пепел шуршит,    корни волос шевеля. Мужество вздрагивает,    просыпаясь, Мы повернем тебя    в пол-оборота,    земля. Мы повернем тебя    круговоротом,    земля. Мы повернем тебя    в три оборота,    земля, Пеплом и зернами    посыпая. вернуться

17

В бумажной книге «в». (прим. верст.)

вернуться

18

В бумажной книге «серных». (прим. верст.)