Лирика 30-х годов - Исаковский Михаил Васильевич - Страница 91

91

Мужество

Истребителю Петру Геращенко Не так легко нам на сердце носить разлуку лет с тоской неистребимой: мы отвыкали вслух произносить родное имя девушки любимой. Мы бредили экзотикой морей и тем святым, что в жизни не видали… Незримый дух, как призрак, у дверей стучал и звал в неведомые дали: В Маньчжурию, в барханную дыру, где степь венчала славою иною… Мы там, дружа с орлами на ветру, почувствовали крылья за спиною. И лезли в небо, словно бы шутя, нас в бой влекла не оторопь людская… И мы дрались, стервятников когтя, неистощимым солнцем истекая. И мне ль забыть рассказы о войне, тоску ночевок, зыбкий сон бархана, и цирика на диком скакуне, и бомбовоз над прахом Тамерлана!

Двое юношей

Голуби мира летят, летят с веточкою тоски. Где-то в долине упал солдат замертво на пески. Ночь африканская. Путь прямой. Дым с четырех сторон. Сумерки тропиков. Но домой, нет, не вернется он. Голуби мира летят, летят с холодом и теплом. Пушки германские заговорят на языке своем. Руша преграды, мои враги в лютых ночах идут, снова солдатские сапоги рейнские травы мнут. Голуби мира летят, летят, веточку в клюв зажав, кружатся, кружатся, кружатся над крышами всех держав. Снова теплятся для разрух два очага войны. Но Москва произносит вслух слово моей страны. Слыша его, у больных болот, возмужавший в борьбе, негр поднимается и поет песенку о себе: «Пусть в селении Суалы в яростную грозу враги заключат меня в кандалы — я их перегрызу, Примет кости мои земля — брат мой возьмет ружье: за океаном, у стен Кремля, сердце стучит мое». Снова теплятся для разрух два очага войны. Но Москва произносит вслух слово моей страны. Оно адресовано миру всему, и твердость в нем наша вся. И московский юноша вторит ему, тихо произнося: — Милая родина! Ты в бою только мне протруби; если надо тебе, мою голову — отруби! Факелом над землей подними, долго свети, свети, чтобы открылись перед людьми светлые все пути. Разве не знают мои враги вечность таких минут, враги, чьи солдатские сапоги рейнские травы мнут?

«В конце весны черемуха умрет…»

В конце весны черемуха умрет, осыплет снег на травы лепестковый, кавалерист, стреляющий вперед, ее затопчет конскою подковой. Пройдут года — настанет смерти срок, товарищам печаль сердца изгложет. Из веточек черемухи венок кавалеристу в голову положат. И я б хотел — совсем не для прикрас, — чтоб с ним несли шинель, клинок и каску, — и я б хотел, чтоб воин в этот раз почувствовал цветов тоску и ласку.

Память

1 Опять сижу с тобой наедине, опять мне хорошо, как и вчера, Мне кажется, я не был на войне, не шел в атаку, не кричал «ура». Мне кажется, все это было сном, хотя в легенду переходит бой. Я вижу вновь в чужом краю лесном окоп в снегу, где мало жил тобой. 2 Возьми тепло у этого огня, согрейся им и друга позови. Помучь тоской, любимая, меня, мне хочется молчанья и любви. Ты видишь — я пришел к тебе живой, вот только рана — больше ничего… Я шел сквозь ад, рискуя головой, чтоб руки греть у сердца твоего. И если ты способна хоть на миг увлечь меня, как память, в забытье, — услышу не молчание твое, а ветра стон и гаубицы крик! 3 Я позабыл шипение огня, гуденье ветра, ниточки свинца. Ты ни о чем не спрашивай меня. Покинем дом и в сад сойдем с крыльца, Ты расскажи мне лучше, как могло случиться так, что вдруг среди зимы тюльпанов нераздельное тепло в твоих конвертах находили мы. Чего ж молчишь? Иль нет такой земли? …И я без слез, пожалуй, не смогу припомнить, как под Выборгом цвели кровавые тюльпаны на снегу.

Ольга Берггольц

«Ты у жизни мною добыт…»

Ты у жизни мною добыт, словно искра из кремня, чтобы не расстаться, чтобы ты всегда любил меня. Ты прости, что я такая, что который год подряд то влюбляюсь, то скитаюсь, только люди говорят… Друг мой верный, в час тревоги, в час раздумья о судьбе все пути мои дороги приведут меня к тебе,    все пути мои дороги    на твоем сошлись пороге… Я ж сильней всего скучаю, коль в глазах твоих порой ласковой не замечаю искры темно-золотой,    дорогой усмешки той —    искры темно-золотой. Не ее ли я искала, в очи каждому взглянув, не ее ли высекала в ту холодную весну…