Книга странных новых вещей - Фейбер Мишель - Страница 106

Наблюдая смущение на его лице, она кивнула: мол, хватить тратить силы на удивление и просто поверь.

— Насколько плохо все было? — спросил Питер. — Я имею в виду, вы голодали?

Вопрос возмутил Грейнджер.

— Конечно нет! Просто пища стала… очень дорогой на какое-то время. Намного дороже, чем тебе захотелось бы представить.

Он попытался представить, и оказалось, что она права.

— В этом не было бы такой большой беды, — продолжила она, — если бы мы умели самостоятельно выращивать хоть что-нибудь. Бог свидетель — мы пытались. И пшеницу, и кукурузу, и маис, коноплю. Каждое зерно, известное человечеству, попадало в эту почву. Но результаты не впечатляли. Овчинка не стоит выделки, так сказать. И конечно, мы пытались вырастить белоцвет, но с тем же успехом. Одна луковица там, другая сям. Похоже на разведение орхидей. Мы просто не могли себе представить, как эти ребята умудряются выращивать большие плантации. Что они с ними делают, блин, чтобы те уродили? Волшебным порошком посыпают, наверное.

Она умолкла, все еще сидя перед экраном Луча. А пока говорила, голос у нее был тусклый, безвольный, словно это была давно устаревшая тема, до того унизительная и жалкая, что даже неприятно снова обсуждать ее. Глядя ей в лицо, он думал: интересно, сколько лет прошло с тех пор, как она была по-настоящему, безоговорочно счастлива?

— Я хотел поблагодарить тебя, — сказал он, — за помощь. Я оказался… в тяжелом положении. Не знаю, что бы я без тебя делал.

Она не сводила глаз с экрана.

— Думаю, нашел бы кого-то еще и тебе бы помогли.

— Я имею в виду не только сообщение. За то, что ты пошла меня искать. Ты верно сказала, я бы умер.

Она вздохнула:

— Вообще-то, чтобы умереть, надо очень постараться. Человеческое тело устроено так, что от него не так-то просто отделаться. Но да, я волновалась за тебя, когда ты уехал совсем больной.

— Как ты меня нашла?

— Это как раз было нетрудно. Все наши машины оборудованы ошейниками с колокольчиками, если ты понимаешь, о чем я. Труднее было доставить тебя в мою машину, поскольку ты был без сознания. Мне пришлось завернуть тебя в одеяло и тащить по земле. А я не такая уж силачка.

Картина того, что она для него сделала, возникла у него перед глазами, хотя он вообще ничего не помнил.

— О, Грейнджер…

Она внезапно встала.

— Ты ведь на самом деле ее любишь? — спросила она. — Свою жену.

— Да. Я на самом деле ее люблю.

Она кивнула:

— Я так и думала.

Ему хотелось обнять ее, но он не решался. Она отвернулась.

— Пиши ей сколько хочешь, — сказала она. — Не беспокойся о цене. СШИК не обеднеет. И вообще, ты нам здорово сэкономил на беконе. И на курятине, на хлебе, заварном креме, корице и так далее и тому подобное.

Он обнял ее сзади за плечи, ему до боли хотелось, чтобы она знала, что он сейчас чувствует. Не оборачиваясь, она обхватила его руки и прижала, но не к самой груди, а выше — там, где билось ее сердце.

— И запомни, — предупредила она, — когда говоришь о СШИК, будь паинькой. Никаких обвинений, никаких упоминаний о конце света.

Он пообещал Флорес: «Я вернусь», только чтобы отвязалась, но теперь у него появился повод задуматься о том, что обещания надо выполнять. Грейнджер уже ушла, сообщение для Би отослано. Он должен узнать, что на уме у доктора Остина.

Питер встал под душ и принялся скрести голову, отмывая свою запаршивевшую шевелюру. У ног его кружился водоворот — бурый, как чай, он с бульканьем исчезал в сливном отверстии. За те два раза, что он побывал в лазарете, он натащил туда столько бактерий, сколько их стерильное оборудование не видывало за все предыдущие годы. Интересно, почему они не засунули его для дезинфекции в какой-нибудь чан размером с перегонный куб Тартальоне, прежде чем отважиться оказать ему помощь?

Отмывшись, он тщательно вытерся полотенцем. Дырочка от иглы уже затянулась. Разнообразные прошлые царапины и ссадины покрылись струпьями. Рана на руке вела себя тихо, нога слегка ныла и казалась чуть отекшей, но если станет хуже, то курс антибиотиков быстро все исправит. Он сменил повязки и надел джинсы и футболку. Дишдаша так пропиталась самогонкой Тартальоне, что он подумал было выбросить ее, но все-таки засунул в стиральную машину. Призыв «ЭКОНОМЬ ВОДУ! МОЖЕТ, ПОСТИРАТЬ ЭТО БЕЛЬЕ ВРУЧНУЮ?» был все еще на месте, приписка «МОЖЕТ, ВЫ И ПОСТИРАЕТЕ, МАДАМ?» — тоже. Он почему-то был почти уверен, что надпись сотрет какой-нибудь дежурный, некий многофункциональный работник — инженер или электрик, в чьи обязанности входит инспектировать все комнаты на предмет оскорбительных для СШИК надписей. Теперь его уже ничто не удивляло.

— Рад вас видеть, — сказал Остин, с явным одобрением оглядывая Питера в обычной одежде. — Вы выглядите гораздо лучше.

— Я уверен, что пахну гораздо лучше, — ответил Питер. — Простите, что провонял вам всю операционную.

— Ну что поделаешь, — улыбнулся доктор, — алкоголь — неприятная штука.

Казалось, он вот-вот упомянет о непрофессиональном поведении напившейся Грейнджер.

— Вы двигаетесь несколько скованно, — заметил доктор, когда они вдвоем направились от двери к кабинету. — Как там ваши раны?

— Все хорошо. Я просто отвык носить одежду — такого рода одежду.

Доктор Остин неискренне улыбнулся, без сомнения подстраивая свою профессиональную оценку под состояние Питера.

— Да, я сам иногда подумываю о том, чтобы выйти на работу нагишом, — пошутил он. — Но это проходит.

Питер улыбнулся в ответ. Его вдруг осенило — сработал пасторский инстинкт, как тогда, подсказав ему о безутешной печали Любителя-Один. Теперь он снова дал о себе знать, и Питер понял, что этот врач, этот сильный новозеландский красавец, этот мужчина по имени Остин, был девственником.

— Большое спасибо, — сказал Остин, — что вы серьезно отнеслись к нашему разговору.

— Какому разговору?

— О здоровье местных жителей. О том, чтобы они пришли к нам на осмотр и мы могли диагностировать, от чего они умирают. Безусловно, вы донесли до них весть. — Он снова улыбнулся, признавая библейскую подоплеку фразы. — И в конце концов один из них пришел.

В конце концов. Питер подумал о расстоянии между базой СШИК и поселком ?????, о том, сколько времени занимает поездка и сколько нужно пройти пешком.

— О господи боже… — сказал он. — В такую даль!

— Нет-нет, — успокоил его Остин. — Помните Конвея? Вашего доброго самаритянина? Ему, по-видимому, не понравилась мощность сигнала той штуки, которую он установил в вашей церкви. Поэтому он отправился туда и — о чудо! — вернулся с пассажиром. С… вашим другом, я полагаю.

— Другом?

Остин махнул рукой в конец коридора:

— Идемте, он в интенсивной терапии.

От этого словосочетания у Питера в животе зашевелилась холодная змея. Он вышел из кабинета вслед за Остином, они прошли несколько шагов по коридору к другой комнате с надписью «ПИТ».

Из всех безупречно застеленных двенадцати коек занята была лишь одна. Высокие сверкающе-новые стойки для капельниц с просторными пластиковыми ножками, по-прежнему обнимающими алюминиевые стебли, стояли на страже каждой пустой кровати. Ни трубки, ни проводки медицинского оборудования не были прикреплены к единственному пациенту в палате. Он сидел, обложенный подушками, до пояса прикрытый чистой белой простыней, его безликое, безволосое черепное ядро было без капюшона. На фоне огромного прямоугольного матраса, сконструированного для американского тела размеров Би-Джи, пациент выглядел маленьким до слез. Его балахон и перчатки заменили на хлопчатобумажную больничную рубаху, бледно-зеленую, словно перезревшая брокколи, — этот цвет ассоциировался у Питера с Любителем Иисуса-Двадцать Три, но это не значило, что перед ним Любитель Иисуса-Двадцать Три, конечно. В сильнейшем смущении, близком к панике, Питер осознал, что понятия не имеет, кто это. Все, что Питер понял, — правая рука этого ????? была закутана в похожую на луковицу многослойную варежку из белой марли, а в левой он сжимал потрепанный пакет для туалетных принадлежностей — нет, это был никакой не пакет, это была библейская брошюра — одна из тех, которую он своими руками сшил. Страницы столько раз отсыревали и высыхали, что задубели, словно кожа. Потертые стежки шерсти на переплете были желтыми и розовыми.