Книга странных новых вещей - Фейбер Мишель - Страница 107

Увидев Питера, ????? склонил голову набок, словно удивившись непривычному и причудливому наряду своего священника.

— Боже благо?лови наше единение, о?е? ПиРер.

— Любитель-Пять?

— Да.

Питер повернулся к Остину:

— Что с ней случилось? Почему она здесь?

— Она? — Доктор заморгал. — Извините, минуточку…

Он потянулся к доске, на которой висел один-единственный листок и, скрипя ручкой, указал на нем пол пациентки.

— Как вы видите по ее повязке, — продолжил он, сопровождая Питера к постели Любительницы-Пять, — у нее застарелая травма руки. Травма очень серьезная, должен сказать.

Он потянулся к забинтованной руке Любительницы-Пять.

— Можно? — спросил он ее.

— Да, — ответила она. — Покажи.

Пока доктор снимал бинты, Питер вспомнил тот день, когда пострадала рука Любительницы Пять: картина падает с потолка, на руке ссадина, безмерное сострадание всех ?????. И еще он вспомнил, как она осторожничала с этой рукой потом, словно царапина никак не давала забыть о себе. Белая варежка уменьшалась в размерах, и вот доктор Остин снял последний слой бинта. Сладковатый запах тления распространился по палате. Рука Любительницы-Пять больше не была рукой. Пальцы слились в один серовато-синий комок гнили. Словно битое яблоко, пролежавшее на земле не одну неделю.

— О боже мой! — выдохнул Питер.

— Вы говорите на его… на ее языке? — спросил Остин. — Потому что я не знаю, как получить от нее согласие. Дело в том, что нет иного выхода, кроме ампутации, но даже объяснить ей, что такое анестезия…

— О… господи… боже мой…

Любительница-Пять не обращала внимания ни на разговор, ни на гнилое месиво вместо собственной кисти. Здоровой рукой она раскрыла брошюру, ловко перелистывая страницы тремя пальцами, отыскивая нужную. Чистым голосом, свободным (благодаря пастору) от непроизносимых согласных звуков, она продекламировала:

— Бог дал больным здоровье.

На той же странице были избранные Питером по вдохновению и адаптированные отрывки из псалмов и Евангелия от Луки.

— Люди узнали новый пу?ь правды и пошли за ним. Он принял их и помог им узна?ь Бога, и зажили раны у в?ех, кому было нужно заживление.

Она подняла голову, будто присматриваясь к Питеру. Выпуклости на ее лице, напоминающие коленки эмбрионов, казалось, сияли.

— Мне нужно заживление, — сказала она, — или я умру.

Она умолкла, а потом повторила, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений:

— Я хочу жи?ь, пожалуй??а!

— Господи… Господи… — все повторял Питер, сидя в десяти метрах от ее палаты, в кабинете доктора Остина, неуклюже сложившего руки на краю стола.

Доктор не осуждал пастора за то, что тот дал волю чувствам, — он никогда не сказал бы Питеру, что стенаниями, заламыванием рук и утиранием лица ничего не изменишь. И все же, пока минуты тикали, ему не терпелось обсудить, что делать дальше.

— Она получит наилучший уход, — уверял он Питера. — У нас есть все. Не то чтобы я сам себя расхваливаю, но я очень хороший хирург. А доктор Адкинс еще лучше. Помните, как он вас лечил? Если вас это успокоит, он и ее прооперирует. Вообще, я уверен, что это сделает именно он.

— Неужели вы не понимаете, что это значит? — закричал Питер. — Неужели вы ни хрена не понимаете?

Доктор оторопел, услышав, как ругается человек, который, насколько он понимал, был истинным христианским священником.

— Я понимаю, вы расстроены, — осторожно заметил он. — Но я не думаю, что стоит делать преждевременные пессимистические заключения.

Питер сморгнул слезы, мешавшие ему видеть лицо доктора. Рваный шрам на подбородке Остина был приметен, как никогда, но теперь, вместо того чтобы размышлять, откуда он у доктора, Питер вдруг понял со всей ясностью истинную суть шрама: не изъяном он был, а чудом. Все шрамы у кого бы то ни было за всю историю человечества были не страданием, но триумфом — триумфом над тленом, победой над смертью. Ни раны у Питера на руке и на ноге (до сих пор не зажившие), ни струпья на ушах (уже отвалившиеся), ни одна пустяковая царапина или сыпь, ни один ожог или синяк, ни тысячи ссадин за многие годы, ни лодыжки, сломанные за неделю до встречи с Би, ни содранные коленки, когда он еще ребенком упал с велосипеда, ни опрелости, которые он наверняка перенес в младенчестве, — ничто не помешало ему дожить до нынешних лет. Они с Остином были товарищами в своей огромной удаче. Драный подбородок Остина, который, наверное, был поначалу кровавым месивом, не превратил в гнилой комок всю его голову, а сам собой, как по волшебству, обернулся молодой розовой плотью.

И ничто не повредит вам, сказано у Луки. Пойдешь ли через огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя, сказано у Исаии. Господь исцеляет все недуги твои, говорится в псалмах. Вот она, вот она — явная, как шрам на щеголеватом докторском лице, — вечная отсрочка смерти, для оазианцев она и есть — «Техника Иисуса».

25

Кое-кому из нас пора за дело

Небо потемнело, хотя день еще не закончился. Сформировались зловещие облачные массивы, десятки их, почти идеально сферических, словно гигантские луны водяного пара. Питер глядел на них из окна своей комнаты. Любитель-Один однажды заверил Питера, что на Оазисе не бывает бурь. Похоже, теперь все вот-вот переменится.

Огромные влажные сферы по мере приближения становились все более знакомыми и пугающими. Уже были видны водовороты дождя, и только дождя, ничем не отличавшегося от множества дождей, виденных прежде. Но в этот раз их отношения с небом вокруг были не столь искусными в свободном падении, как обычно; напротив, казалось, что каждое огромное скопище капель удерживалось изнутри притяжением, подобно планете или некоему газообразному небесному телу. И сферы были настолько плотными, что утратили прозрачность, набрасывая давящую пелену на то, что прежде было сияющим утром.

«Надвигаются дождевые тучи», — хотел он написать Би, и тут его поразила удвоенная боль, воспоминание о том, в каком состоянии сейчас Би, и глубокий стыд за неуместные письма, посланные раньше, за то, насколько некстати они были с самого начала. Если бы ему удалось лучше описать свою здешнюю жизнь, может, она бы не чувствовала себя настолько оторванной от него. Если бы только дар слова, полученный им от Бога, когда он был призван публично проповедовать перед чужими людьми, помог ему, когда он писал личные письма жене.

Он уселся перед Лучом и проверил сообщения. Пусто. Истина оказалась примитивной, как глупый пустой экран, где когда-то сверкали слова, — Би не находила причин отвечать ему сейчас. Или у нее не было возможности — слишком занята, слишком расстроена, — или у нее какие-то напасти. Может, надо бы ему написать снова, не дожидаясь ее ответа, просто посылая письмо за письмом. Как писала она, когда он только прибыл сюда, целый поток писем, на которые он не отвечал. Он искал слова надежды, что-то вроде: «Надежда — это величайшая сила во вселенной. Империи гибнут, цивилизации стираются в пыль…» Нет, риторика проповеди — это одно дело, а мрачная реальность его жены — другое. Цивилизации не исчезают в одночасье и без сопротивления, империи не идут к закату, как солнца. Империи гибнут в хаосе и ожесточении. Гибнут живые люди, избитые, ограбленные, лишенные всего. Реальные люди превращаются в ничто. Би испугана и обижена, и ей не нужны его проповеди.

Би; я тебя люблю, — написал он. — Я так боюсь за тебя

Стоило ли потратить пять тысяч долларов СШИК, чтобы послать эти девять малосущественных словечек через весь космос?

Он нажал на клавишу, помедлив меньше секунды. Письмо подрожало на экране две, три, потом четыре минуты, вызвав у Питера страх, что где-то в этом здании некий утомленный дежурный труженик взвешивает на весах его чувства и что он провалил испытание, погрешил против этики СШИК в попытке принизить великую миссию. Лоб у Питера покрылся испариной. Уставившись в экран, он запоздало заметил опечатку — точку с запятой вместо запятой. Он поднял руку, чтобы ее исправить, но слова уже растаяли.