У волшебства запах корицы - Мамаева Надежда - Страница 42

— Полет, — прошипела сквозь зубы.

— Что? — не понял усатый.

— Якорь — полет, — пояснила я, а сама тем временем уже в подробностях вспоминала тринадцатое февраля, день, разделивший мою жизнь на «до» и «после». Смазливое лицо Лихославского. Ликримию, самодовольно разглагольствовавшую о цветах и девушках, их принимающих. Желтые страницы газеты, где типографским шрифтом отпечатаны всего два слова: «Грозовой шквал». В душе поднималась волна злости.

Было ощущение, что за моей спиной — огромная сила. Крепостная стена. Орда. Это чувство нарастало как волна цунами, взявшая разбег на морском просторе и сейчас идущая к берегу, готовая обрушиться и накрыть собой все окрест. И мне этого очень хотелось. Но сознанием, не до конца потонувшим в этом водовороте, понимала: нельзя. Надо ее именно что направить.

«Я — скала. Я — волнорез, что рассечет спиною любой шквал и устоит. Не согнусь, не сломаюсь, не потеряю себя. Сумею выстоять» — эти слова стали для меня набатом, мантрой. Они не позволяли мне скатиться в эмоции, которые будут, в свою очередь, напрочь смыты потоком бесконтрольной силы.

Не слышала, кричал ли мне что-то в ухо Фир, не видела, что с Пайрем. Просто поднималась с колен, глядя на всадников, несущихся галопом.

На краткий миг время словно замедлило свой бег. Было ощущение, что стрелы летели не через воздух, а будто бы сквозь кисель, медленно прокладывая себе путь ровно до того места, где споткнулась лошадь эльфа, а потом просто сгорали в воздухе, не дойдя до цели.

Демоны осадили коней и враз начали разворачиваться. А я пылала. Вся. Словно сама была магмой, жидким огнем. Всполохи пламени танцевали на предплечьях, играли в волосах. Подняла руки раскрытыми ладонями вперед, и с пальцев полетели огненные искры.

— Полет! Полет! — Голос, проникавший в сознание почему-то принадлежал Пайрем. — Полет на виверне, на метле, в ступе, на чем угодно. Хоть на драконе. Полет!

«И правда, я ведь мечтала полетать на льдистом драконе, — пришла откуда-то мысль. — Навстречу рождающемуся дню, багрянцу зари, что раскрашивает перистые шапки облаков».

Мир постепенно приобретал яркость и контраст, запахи становились все сильнее. Почувствовала на лице дыхание полуденного зноя. Когда огонь угас не только на руках, но и в душе, осмотрела себя. Да уж, как говорится, «сходила за хлебушком», то есть съездила в монастырь помолиться… На мне сейчас красовались обгорелые лохмотья, которые было проще снять, оставшись вовсе нагишом. Накинутая на плечи рыбацкая сеть и то прикрыла бы больше.

Я подняла глаза вверх, чтобы хотя бы солнцу выразить всю свою субъективную оценку ситуации, но, судя по всему, небо решило послать слушателя более материальною: усиленно хлопая крыльями, к нам летели несколько драконов.

Они рассекали крыльями ветер. В их полете была удивительная красота, я бы даже сказала, музыка, завораживающая своей ослепительной силой. Вот только дослушать мелодию до конца, воочию увидеть, как величественные дети небес пикируют на землю, как происходит превращение ящеров в девятерых сильных мужчин, мне не довелось. Усталость, накрывшая штормовой волной, враз подкосила ноги, руки, до этого мелко подрагивающие, онемели, и сознание резко начало угасать. Последней связной мыслью было: «Если сожгла свою одежду, как же Фир? Вдруг он тоже обуглился, пока я была огнем?»

Возвращению в реальность предшествовал въедливый голос таракашки, не иначе забравшегося мне прямо в ухо:

— Давай уже, очнись! Ну же! Управление силой всегда истощает, знаю, но ты же сильная девочка, давай, поднажми, выбирайся из мрака!

По ощущениям я лежала на траве, ости которой врезались в спину. Ветер щекотал лицо. И темнота. Сначала я подумала, что веки прикрыты, и оттого ничего не видно. Но нет.

— Фир, ты жив. — Сказать эти три простых слова оказалось неимоверно трудно. Звук вышел как у спустившей колесо камеры, надсадно-шипящий.

— Жив, жив, хотя признаться, думал, что все же поджарюсь и буду первым в моем тараканьем роду, кого постигла столь нелепая смерть: во фритюре огненных волос. Весь запас магии, что в меня закачал господин Глиберус, пришлось извести, чтобы удержать защиту, — укоризненно произнес таракашка.

Судя по словоохотливости и тону моей членистоногой дуэньи, перетрухнул он здорово. Поэтому-то сейчас спешил выговориться и сбросить напряжение. Я ему мешать и не собиралась, особенно учитывая некоторые обстоятельства.

— Фир, знаешь, у нас проблема. — Эти слова дались уже с меньшим трудом, хотя я все еще шептала.

— Какая? — обеспокоенно осведомился усатый напарник.

— Кажется, я ослепла.

Сразу же после сказанного ощутила, как по моему лицу семенят три пары лапок.

— Ты ничего не видишь? — уточнил таракашка.

— Нет, а должна? — Судя по звукам, которые рождали ныне мои голосовые связки, я не иначе как дальняя родственница гюрзы. Шипение вышло уж очень похожим.

— Вообще-то да. У тебя глаза открыты, правда, зрачок не реагирует. Он к тому же еще и аномально широкий. — Сказано это было тоном микробиолога, узревшего в чашке Петри вместо колонии бактерий динозавра, не иначе.

— Печально. — Сил эмоционально реагировать на эту данность не было. Оставила их все, видно, когда пыталась совладать со стихией.

— Печально! И это все, что она может сказать! — Фир верещал в ушную раковину так, что я имела большую вероятность помимо слепоты приобрести в комплекте еще и глухоту. — Сначала у вас были неслабые шансы стать отличной мишенью для партизанского отряда демонов, потом я чуть не поджарился, а ты перенапряглась, сумев обуздать огромный поток силы, и теперь ничего не видишь, надеюсь, что только временно. И на все на это — «печально»?

Да уж, членистоногий по эмоциональному накалу мог дать фору многим актрисам трагического амплуа. Меж тем таракашка выдохнул и уже более спокойно продолжил:

— Раз сама не видишь, доложу обстановку: ты лежишь на траве, в рубашке Эрина. Тебе, обморочной, её ушастый отжаловал сразу, едва отряд драконов приземлился. С себя, между прочим, снял, так что проникнись, — глумливо начал Фир. — Кстати, нашего шпиёна таки продырявили. Жаль, что не чуть выше, а то эльф со стрелой, торчащей из зада, — это картина, достойная для описания потомкам. А так всего лишь голень — неинтересно.

Сил как-то комментировать эту новость не было, хотя сердце все же при «продырявили» предательски кольнуло. Хоть Эрин — и тот еще… шпиён, одним словом, но все же свой.

А Фир продолжал доклад:

— Пайрем и остроухий фискал, кстати, уже перебинтованный, сейчас как раз разговаривают с драконами. А нас оставили здесь, на траве. Эрин, правда, порывался взять тебя на руки, но поскольку он сейчас немного не в форме, эту идею на время оставил. В общем, нас укрыли плащом и решают, судя по всему, как быть. Жаль, стоят далековато, слов разобрать не могу, — сокрушался таракашка. А потом, сменив тон на ехидный, добавил: — А наша монашка-то льнет к эльфу… не иначе влюбиииилась.

Судя по его подколке, он ждал от меня реакции. Мне же было, как в том анекдоте: «и по барабану, и по бубну тоже». Не дождавшись ничего, усатый дуэнья продолжил:

— Демонюка, к слову, как очнулся, начал крыть всех таким отборным матом… Я аж заслушался, — восхищённо сплетничал членистоногий. — Причем ни разу не повторился. И почему это драконы ему рот заткнули кляпом? Ну подумаешь, он родословную этого Ауда Эймвольта вывел к ишаку, совокупившемуся с женщиной, у которой планка социальной ответственности занижена, или попросту шлюхой… Но за эти слова запихивать Дейрию в рот грязные портянки? Звери они, а не драконы.

Фир продолжал разглагольствовать, умело перемежая иронию и цинизм, маскируя их под простодушие, а у меня в голове словно что-то щелкнуло: Ауд Эймвольт — главный страж облачных врат и еще один вероятный убийца.

То ли я начала приходить в себя, то ли эффект от последствий общения с силой ослабевал, а может, просто решающим оказалось извечное женское любопытство: интересно же взглянуть на кандидата в душегубы архимага. Перед глазами сначала появилось небо: темное, тусклое, словно предзакатные сумерки, уже готовые перейти в непроглядную мглу. Постепенно облака начали светлеть, небесная лазурь все больше наполнялась цветом. Зрение начало возвращаться.