Дважды не живут - Тучков Владимир - Страница 42

– Но ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Помнишь, денег дал? И не стал скрывать, что я тебя знаю.

– Это не разговор.

– Хорошо, я выгребаю тебе всю наличку, которая тут есть. Тысяч, наверно, восемьсот наскребу. Идет?

– Деньги – мусор. Да я не особо и нуждаюсь. Давай конкретней.

– Черт! Ну передам тебе весь банк с потрохами! Этого хватит?!

– Я не понимаю, как ты с таким путаным мышлением там у себя командуешь? Это все не то. Надо что-то такое, что бы ты мне оставил под залог. Понимаешь? Самое дорогое. Понимаешь?.. Так, понял. Самое дорогое – это твоя жизнь. Вот и давай, дуй сюда. Заложником будешь.

– Нельзя, нельзя, Танцор! У меня в башне агент сидит. Я ему сам должен передать дискету. Он только меня знает. Нельзя.

– Хорошо. Ты подумай пару минут. А потом я тебе перезвоню. Скажи на всякий свой номерок.

Танцор позвонил Следопыту. Тот по пока еще не изжитой милицейской привычке был уже на ногах.

– Значит так, Следопыт. Дело очень важное. Слушай и не перебивай. Это приказ. Бери Деда. Бери его дискету. Сначала скопируй. И на самых больших оборотах дуй ко мне. По дороге расспроси, как запускать программу. Все. Подробности на месте. Вперед.

– Алло, Весельчак. Придумал?

– Да. К тебе приедет моя женщина. Это самое дорогое для меня.

– Жена, что ли?

– Жен здесь ни у кого нет. Она самая для меня дорогая. Веришь?

Интонация, с которой он это сказал, была более чем убедительна. Танцор поверил. Поверил еще и потому, что это был очень красивый ход. Он прекрасно знал, что все красивое – правильное. Красота, настоящая красота, лживой не бывает. Танцор искренне полагал, что именно красота спасет мир. Правда, как и подавляющее большинство истинных ценителей творческого гения Достоевского, он и не подозревал, что речь идет не о всякой красоте, а о красоте подвига Христа.

– Да, годится. Верю.

– Тогда так. Как только к тебе приедет Нина – она будет одна, не волнуйся, – то сразу же шлешь мне по е-мейлу программный файл.

– Нет.

– Что нет! Что нет! – Весельчак был на грани истерики.

– Ты его скопируешь и размножишь. Так не годится. К тебе приедет Следопыт с дискетой. Он все проконтролирует.

– Танцор, время, время! Все может оказаться пустыми хлопотами! Пойми же, черт тебя побери!

– Нет, Весельчак. Будем делать так и только так. Отсюда до тебя минут пятнадцать – двадцать. Так что не пори горячку.

– Ну пойми же…

– Нет. Давай о деталях. Может, ему сразу к башне?

– Лучше к банку. Тут как раз по пути. Я знаю короткую дорогу. Буду у входа, в машине. Но только прошу, чтобы без фокусов. Умоляю, Танцор!

– Да, конечно. Надеюсь, за Нину переживать не будешь?

– О чем речь, Танцор. Такие, как ты, долго не живут…

– Не понял!

– Ну с принципами, черт тебя побери, с принципами!

– А, понял. Как говорится, и жизнью смерть поправ! Та-ра-та-та-та-ра! Короче все, жди. Я тоже буду ждать. Включу телевизор…

– Ладно, все. Надо готовиться. Спасибо тебе.

– Не за что. Свежими лимонами вернешь.

У банка Следопыта никто не ждал. И это было странно. Потому что ведь торопил, пузыри, можно сказать, пускал, в истерике бился. А тут, видите ли, барин еще не соизволили на крылечко спуститься. Блин!

Следопыт вылез из джипа. Ткнул с досады ногой переднее левое. Закурил. Достал из кармана мобильник, чтобы рассказать о незадаче Танцору.

И тут из дверей выскочила, словно ошпаренная, сексапильная барышня секретарско-референтского вида и смешно и одновременно жалко, потому что была на изрядных каблуках, побежала к джипу.

– Следопыт, миленький, скорей! Скорей, спасайте! – запричитала она, закончив дистанцию. – Скорей, Артемий Борисыч!.. Спасать надо!

Железным Следопыт не был, однако нашел в себе силы не потерять голову, не кинуться по первому зову в вероятную мышеловку:

– Мы так не договаривались. Договаривались ехать отсюда в Останкино.

– Умоляю вас, они уже начинают! Пощадите! Скорей!

В глазах стояли слезы. Не говоря уж про голос.

«Ладно, – решил Следопыт, – у Танцора заложница. Так что можно и рискнуть. Все же неплохой чувак, не пожалел пятидесяти штук. А это, вероятно, та самая Илона, про которую Танцор рассказывал, – соображал он, пока шагал рядом с бегущей Илоной. – Рискнем! Как-никак банк, источник народной радости!»

В привратницкой толклись трое каких-то совершенно индифферентных охранников, не обративших на вбежавших ни малейшего внимания. Что отчасти было, конечно, понятно – секретарша шефа. Но хоть бы кто глянул в их сторону.

В вестибюле было какое-то бессмысленное броуновское движение. Это бросалось в глаза. Люди двигались в самых разнообразных направлениях, их траектории не подчинялись никакой логике. «Сомнамбулы», – сформулировал Следопыт.

Илона неслась прямиком к лестнице… Вдруг, налетев сходу на одного, с рыбьими глазами, в бордовой рубашке с желтым галстуком, не отскочила от него. И не сшибла, потому что не могла сшибить, массы были несопоставимыми. А пробежала насквозь.

Следопыт словно примерз к полу. Призраки!

Резко стало холодно. Но не от мощных кондиционеров. Нет.

Илона обернулась. С мольбой: «Он ждет! Скорее!»

Следопыт с трудом пересилил нормальные, естественные рефлексы, которыми его усиленно долбил мозг, впервые в жизни столкнувшийся с подобной ирреальщиной, которыми пытался парализовать, а потом погладь обратно, к выходу.

– СКОРЕЕ, СЛЕДОПЫТ!

В дальнем углу кабинета стоял Весельчак. На их появление он никак не отреагировал. Стало ясно, что и он тоже… Отсутствующие глаза, хаотичная мимика. Слегка размытые контуры, как бы «не в фокусе».

Илона зарыдала.

Опоздали.

Следопыт подошел к бару. Налил на треть два стакана водки. Один выпил сам. Второй протянул Илоне. Заставил выпить.

Немного успокоилась. Во всяком случае, трясти ее перестало.

– Неужели ничего уже нельзя сделать? Следопыт, миленький.

– Не знаю. Он говорил, что надо башню грохнуть. Но ведь уже… А ты как уцелела?

– Артемий Борисыч говорил, что со мной ничего не должно случиться. Я не такая, как все здесь. Следопыт пристально посмотрел на Илону:

– Игрочиха?

Но та не уел еда ответить. Резко вспыхнул двадцатичетырехдюймовый экран монитора. Выплыло лицо Весельчака.

Это было сильно. Очень сильно! Весельчак заговорил, глумливо ухмыляясь.

– Да, Следопыт. Это игрочиха. Та самая Дюймовочка, за которой ты в прошлом году гонялся по всей Москве. По нашей Москве. Ее, правда, изрядно переделали. Стала не такой миниатюрной. Фигуру подогнали под соответствующие стандарты. Ну, и четверть века скинули. Как видишь, теперь ягодкой стала. – Весельчак прямо-таки мурлыкал, глядя на нее. – Но характер тот же самый. Сплав артистизма и интриганства.

– Артемий Борисыч, – радостно улыбаясь, перебила его Илона совершенно идиотским вопросом, – где вы?

– В телевизоре я, милая, в телевизоре. Тут и живу… Борисыч-то я Борисыч, да не тот. Твой шеф, как я вижу, совсем скоро в воздухе растает. – И он совершенно непристойно заржал, с какими-то всхрюкиваниями. Потом слегка отошел, протер глаза носовым платочком и продолжил: – А вообще-то я вам благодарен, всем вам. Если б вы знали, какой выигрыш я сорвал!

Следопыт наблюдал за этой харей как-то совершенно спокойно, можно сказать, отрешенно. Ну, мудак и есть мудак. Что с него взять? Не станешь же злиться на то, что дождь пошел или еще что-то такое. Стихия. Тупая самодостаточная стихия. А никакая не игра богов или там козни генотипа.

Внезапно Аникеев исчез с экрана. Появилась совершенно незнакомая рожа. Следопыт пригляделся. В общем-то даже и не рожа, а вполне стандартная физиономия. С умеренным интеллектом во взгляде. Волосы, зачесанные назад, были не в силах замаскировать плешь. Слегка обвислые щеки, видимо, давно уже отвыкшие от свежего воздуха. И еле уловимый нервный тик. Так, чуть-чуть левое веко. Или правое? Монитор передает зеркальное изображение или прямое?