Аэропорт - Лойко Сергей Леонидович - Страница 65

65

Паника в терминале, однако, продолжалась. Солдаты катались по полу, хрипели, кашляли, блевали. Многие выпрыгнули в окна на взлетку, но быстро влетели обратно, когда по ним открыли прицельный огонь. Раненые, которые уже не могли двигаться, просто лежали лицом вниз, кто в мешке, кто без, и хрипели, готовясь к смерти.

— Хлопцi, хорош помирати, — громко, но сипло прокричал Бандер. — Уci до мене за протигазами[173].

Все, кто могли, поспешили к командиру в центр зала. Тот сидел на вещмешке рядом с открытым большим зеленым ящиком. В нем были ненадеванные противогазы пограничников. На всех все равно не хватит. И командир раздавал кому маску, кому баллон. Маска оберегала глаза и нос. Позволяла задержать дыхание и забиться куда?нибудь, где газа было меньше. Те, кому доставался баллон, захватывали губами горлышко, закрывали нос и глаза и дышали через баллон.

— Це газова атака, — сказал Бандер, когда газ рассеялся, и стало легче дышать, — вони ще раз спробують. Першого разу в них майже вийшло[174].

У Степана были зверские, налитые кровью глаза. По его щетинистому подбородку и груди сползала коричневая блевотина. Перед атакой он насладился кружкой растворимого кофе.

— Суки, суки кацапские! — выкашливал каждое слово Тритон, сидя прямо на полу рядом с Бандером. — Не могут с нами по-пацански, б...дь, разобраться. То, б...дь, ху...чат нас взрывчаткой, то газы пускают. Ох...ели вкрай!

— Не п...ди, Тритон, — засипел совсем сорванным голосом командир. — I без тебе тошно. Вiднеси краще ось фотографу повний комплект та бiжи на пост. Йо...аний Сталiнград! Кому рушницю, кому набоi, кому маску, кому балон![175]

Тритон бегом понес Алексею противогаз, но споткнулся обо что?то, выронил его, наступил ногой, полетел вперед через себя. Когда поднялся и протянул руку к противогазу, оказалось, что одно очко треснуло.

— Вот, дядя Леша, это вам, — Тритон протянул Алексею маску и баллон, когда добрался до их с Саламом угла, и продолжил с виноватым видом: — Все, что осталось. Суки, брак подсунули.

— Ничего, спасибо, — улыбнулся Алексей, — что?нибудь придумаем.

Задыхаясь и умирая от газа, он успел сделать несколько сумасшедших снимков общей паники, и теперь, довольный, пересматривал их рядом с Саламом на их уже привычном месте у холодильника. Хозяйственный Салам успел выбежать на взлетку, отыскать там улетевшую при «атомном» взрыве дверь от холодильника и вернул ее на место, накрыв зловонных «дневальных» и усевшись рядом.

Попытки газовых атак повторялись еще раза четыре, но поднялся ветер, он продувал киборгов до костей, унося с собой неизвестное БОВ[176] до того, как оно могло принести ощутимый вред. Паника прекратилась. На войне солдат быстро привыкает ко всему, если хочет жить. В жизни солдата, как и в жизни космонавта, самое главное правило: Don’t panic!

Последние два слова Алексей произнес вслух.

— Не понял, — переспросил его Салам.

— Главное, не ссать, — Алексей перевел для него фразу на человеческий язык.

— Это точно, — согласился Салам, потом взглянул на Алексея красными, еще слезящимися глазами и добавил: — Но иногда не мешает.

Оба рассмеялись, но их смех быстро перерос в новый приступ кашля.

Единственным, кто никак внешне не паниковал и на кого, похоже, не действовал газ, был Моисей Соломонович Гриневич, сорокатрехлетний художник из Феодосии. Он бежал вместе с женой и четырьмя детьми в Днепропетровск сразу после аннексии. На фронт пошел в июне добровольцем. Сказал, не хочет больше никуда бежать. Он был евреем-ортодоксом и тем самым идеальным жидобандеровцем, которым в России пугают детей. А воевал он в составе «Правого сектора», то есть по российским меркам он еще являлся и евреем-гестаповцем.

Моисей Соломонович, позывной «Раввин», был рад, что приехал в Днепропетровск, потому что там «самая красивая синагога в Украине». «Я таки против того, чтобы ее осквернили казаки, — сказал он, уходя на фронт под молельный плач своего огромного семейства. — Не хочу, чтобы Днепропетровск превратился в Бабий Яр».

Он и выглядел, как раввин, только в форме, что делало его самым живописным персонажем в Аэропорту. Алексей даже подумал, что классное могло бы выйти кино с сюжетом, где Раввин оказался бы последним пассажиром в Аэропорту. Уснул, опоздал на рейс, и его, словно волной, накрыло цунами войны. Как он учился воевать и т. д.

«Нужно кому?нибудь продать этот сумасшедший сюжет, когда вернусь», — сказал себе Алексей, улыбнулся и пропел под нос любимую строчку из Галича:

Когда я вернусь, ты не смейся, когда я вернусь, Когда пробегу, не касаясь земли по февральскому снегу, По еле заметному следу — к теплу и ночлегу — И вздрогнув от счастья, на птичий твой зов оглянусь — Когда я вернусь... О, когда я вернусь!..[177]

Если кто не знает, Александр Галич не вернулся...

Волосы у Раввина были короткие, а борода — произведение искусства, длинная и с косичкой. Под бронежилетом он круглосуточно носил талит катан-цицит[178]. В бою для удобства и маскировки своей «фашистской» сущности он аккуратно прятал бороду в балаклаву.

Йом Кипур, священный иудейский праздник Судного Дня, который в 2014 году выпал на ночь с 3 на 4 октября, он встретил в окопе на передовой в Песках. А в начале января приехал добровольцем в Аэропорт.

Пока в багажном отделении все «пассажиры» корчились от газа, Раввин спокойно сидел у окна, положив АКМ перед собой на пол и надев на голову и руку черные коробочки. Если бы киборги отвлеклись от судорог и выхаркивания наружу своих легких, они бы решили, что Раввин использует какую?то секретную израильскую защиту. Но это был всего лишь тфилин с кожаными ремнями[179]. На плечи у него поверх формы и броника был накинут талит гадоль[180], в руках у него был сидур — молитвенник. Он раскачивал головой, как маятником, быстро-быстро и беззвучно читал молитвы.

Когда орки пошли в атаку с трех сторон при огневой, пулеметной поддержке с третьего этажа, Раввин первым встретил их огнем и первым погиб в этом бою. Так и остался лежать у окна, положив руку и голову на свое черно-белое покрывало, по которому растекалось кровяное пятно.

Тритон вступил в бой вторым и быстро из ДШК заставил тех, что шли на них по взлетке, залечь и ползти назад.

— Имитация атаки, — сказал Алексей, — проверка вашей боеспособности после газов.

Под вечер, еще засветло, произошел второй и последний «атомный» взрыв. Такое же несметное количество взрывчатки, как и в первый раз, а может, и больше, рвануло теперь уже в подвале, прямо под руинами КСП. На месте взрыва образовалась гигантская воронка, которая засосала в себя не меньше десяти бойцов, среди которых оказались Чикатило и Сергеич-Айболит, а еще весь запас БК и медикаментов.

Опять в воздухе стояли дым, пыль и гарь. Несколько колонн багажного отделения упали и увлекли за собой остатки потолка второго этажа.

Все живые оглохли. Они сидели или лежали на полу и едва могли слышать стоны раненых и умирающих, доносящиеся из?под плит и снизу, из самой воронки.

Алексей на трясущихся ногах снова испытывал то саднящее чувство, которое и раньше порой посещало его на войне, когда, вместо того чтобы самому помогать раненым, он снимал, как это делают другие. Из носа и из ушей на его грудь и на камеру стекала кровь. Руки дрожали. Сердце отплясывало бешеную лезгинку. Вторую, последнюю камеру от пыли теперь уже никогда ни протереть, ни продуть. Нужна новая. «Кому?» — он улыбнулся серыми от пыли губами.

вернуться

173

— Парни, хорош помирать. Все ко мне за противогазами.

вернуться

174

— Это газовая атака, они еще раз попытаются. В первый раз у них почти получилось.

вернуться

175

— Не пи...ди, Тритон. И без тебя тошно. Отнеси лучше вот фотографу полный комплект и беги на пост. Е...ный Сталинград! Кому ружье, кому патроны, кому маску, кому баллон!

вернуться

176

Боевое отравляющее вещество.

вернуться

177

Александр Галич «Когда я вернусь».

вернуться

178

Кисти, которые свисают в районе пояса.

вернуться

179

Элемент молитвенного облачения иудея.

вернуться

180

Большое покрывало с черными полосами и кистями на краях, его накидывают во время утренней молитвы.