История, рассказанная в полночь - Сербжинская Ирина - Страница 47

Алхимик взял бумагу, впился взглядом в столбики цифр.

— Что? Сколько?! Но почему?

Он ткнул пальцем в строчку.

— А это что? Что?!

— А это проценты, — пояснил гоблин Куксон. — Ты же не думаешь, что его милость маг Хронофел просто так тебе долги спишет? Нет, голубчик, не таков у нас Глава Гильдии! Ты не только сумму пятидесяти заклинаний выплатишь, ты еще и проценты по ним уплатишь!

Он взглянул на расстроенного оборотня и добавил:

— Тут уж я ничего поделать не мог. Сам знаешь, когда дело звонкой монеты касается, его милость — как кремень!

Алхимик тяжело вздохнул, сунул бумагу в карман и побрел к двери.

— Шухса, — окликнул Куксон.

Оборотень остановился.

— Не вздумай сбежать, — серьезно предупредил гоблин. — Сбежишь, не расплатившись — и я за твою голову и нуобла медного не дам.

— Знаю, знаю… — буркнул оборотень и скрылся за дверью.

Когда поток посетителей иссяк, Куксон навел порядок на столе и стал собираться. Стемнело за окном, городские часы пробили десять раз. В полночь ждали гоблина в трактире «Стеклянная собака» (до полуночи там Пичес службу нес), но Куксон решил отправиться пораньше, а ночных посетителей пусть помощник Граббс принимает.

Гоблин сунул в карман заранее приготовленный золотой треугольник (очередное охранное заклинание для Грогера), проверил, надежно ли заперты сейфы, вернулся к столу за курткой и шарфом, да тут бросил случайный взгляд за окно, да так и замер: на карнизе сидел фюнфер.

Вел себя спокойно (это для фюнферов весьма странно!), не распихивал снурри, не колотил в стекло, а просто сидел, ожидая, когда его заметят.

Куксон, как увидел фюнфера, так и понял: не с доброй вестью он явился. Да и то сказать, в последние дни Топфа только черные вести и приносил, так что нечего хорошего ждать!

Куксон подскочил к окну, от волнения не сразу смог с задвижкой справиться, руки тряслись. Наконец, отодвинул тугую задвижку, распахнул окно.

Фюнфер перевалился через подоконник, шлепнулся на пол.

— Что? Кто? — срывающимся голосом спросил гоблин. От волнения голос сорвался.

Фюнфер взглянул на гоблина, помялся, почесал за ухом.

— Знаешь, Куксон, — промолвил он. — Ты, наверное, лучше сам все узнай…

Топфа махнул лапой и вскарабкался обратно на подоконник.

— Иди к «Стеклянной собаке», Куксон.

Прыгнул на соседнюю крышу и исчез.

…Дальнейшее Куксон помнил смутно. Заметался он по кабинету в полной панике, забегал, схватил зачем-то парадный колпак, для важных церемоний предназначенный и попытался надеть, забыв, что один колпак уже на голове, потом опомнился, схватил куртку, впопыхах надел наизнанку и выскочил за дверь.

«Стеклянная собака»!

Помчался по лестнице (едва не затоптал гномиху с метелкой и ведром, попавшуюся навстречу), сгоряча проклял ее до седьмого колена, прекрасно, впрочем, понимая, что от его проклятий гномихе ни жарко, ни холодно: он, Куксон, магическими дарованиями не обладал, а значит, и проклятия его силы не имели. Гоблины с магией стараются дел не иметь — исключая, разумеется, тех отчаянных, что на знаменитых ночных рынках работают.

Куксон вылетел на улицу и припустил бегом, придерживая колпак. Сообразил вскоре, что шарф и теплые перчатки оставил в кабинете, но не возвращаться же за ними!

Неужели призрачный убийца проник в «Стеклянную собаку»?

Мчался Куксон так, что ветер в ушах свистел и одна только мысль билась в голове: кто? Кто?! Фирр Даррик? Граганьяра?

Но вышло так, что догадки оказались ложными: не Фирр Даррик и не Граганьяра.

Запыхавшись, подбежал Куксон к трактиру и первыми, кого он увидел, были Грогер, Мейса и Фирр Даррик, Хегита, белая, как снег, в теплую шаль кутается.

Тут же и зеваки собрались, редкие по ночному времени и мелькнул среди них, как мельком Куксон отметил, и микмак был, зимний дух с ледяным сердцем: посмотрел на гоблина и усмехнулся слегка.

Расталкивая зевак, Куксон пробрался вперед.

Сперва увидел Бонамура: валялся «страшный чучел» на утоптанном снегу, желтыми глазами в небо таращился. Рядом — сумка Пичеса, книжки да бумаги кругом разбросаны. А уж потом гоблин Куксон и остальное разглядел.

Поплыло все перед глазами, качнулась под ногами земля, и едва не упал он, да кто-то поддержал.

Слышал Куксон, что-то говорили вокруг, но как ни вслушивался, не мог понять ни слова, будто все кругом вдруг на иноземном наречии заговорили.

Соображал напряженно: значит, призрачная нежить ночью совсем близко была, в «Стеклянную собаку» пробраться пыталась, да встал у нее на пути Пичес, ценой своей жизни друзей защитивший…

— Ах, Пичес, Пичес, — пробормотал гоблин Куксон. — Как же близко он оказался, твой край света…

Постоял немного, чувствуя себя, как в тяжелом страшном сне, от которого вовек не проснуться, поднял с земли Бонамура, отряхнул с его морды снежок, взял под мышку и, шатаясь, поплелся обратно, не чувствуя холода, не замечая ничего кругом.

…Словно бы во сне, добрался Куксон до Ведомства, заперся в своем кабинете, положил Бонамура на стол, рухнул в кресло и замер.

Странно чувствовал себя гоблин: внутри от отчаяния и горя словно заледенело все, словно, куда ни глянь — везде мертвая безжизненная равнина, снегом засыпанная, и нет никого кругом, только ветер свистит. И сердце будто в кусок льда превратилось, нет в нем ни чувств, ни желаний, потому что какие же желания у куска льда.

Что ни сделай, что ни пожелай, все равно время вспять не повернуть и Пичеса не спасти. Никогда не отправится он на край света, не увидит, как плывет в голубой пустоте золотое солнце…

Долго сидел неподвижно гоблин Куксон, бездумно глядя в окно, за которым царила темная зимняя ночь, а как посветлело на востоке небо, Куксон поднялся и принялся тяжело ходить из угла в угол, сосредоточенно размышляя о чем-то. Брови гоблина были сдвинуты, губы плотно сжаты, а мысли в голове крутились такие, что вслух и вымолвить страшно.

Однако же, думай, не думай, а выход Куксону представлялся только один.

Гоблин подошел к столу, звякнул в колокольчик, но тут же спохватился: рассвет только-только забрезжил, помощник Граббс, небось, еще сладкие сны видит.

Однако ошибся: скрипнула дверь, неслышной тенью появился Граббс. По виду его Куксон догадался, что помощник уже все знает и сочувствует всей душой, но со словами утешения не спешит: не в обычае у гоблинов сочувствие выражать, потому-то люди, плохо гоблинское племя знающие, и считают их бесчувственными да черствыми.

— Вот что, — начал Куксон, не утруждая себя утренними приветствиями. — Отложи все дела и отыщи-ка мне Мейсу. Передай, чтобы он сей же момент явился ко мне и…

Помощник Граббс позволил себе перебить Куксона:

— Мейса здесь, — почтительным тоном доложил помощник. — В приемной все это время сидел, а как светать стало, я его в своем кабинете укрыл: вдруг его милость маг Хронофел с утра пораньше пожалует и увидит.

— Ясно, — сказал Куксон, совсем не удивившись: все его мысли были сосредоточены на другом, на удивление уже и сил не осталось.

— Скажи, чтобы заходил.

В ожидании приятеля Куксон снова принялся ходить туда-сюда: невыносимо было оставаться на одном месте.

Дошел до окна, повернул, двинулся обратно и, проходя мимо зеркала, остановился.

Куксон не считал себя тщеславным, хотя, чего греха скрывать, любил иной раз у зеркала задержаться: приятно взглянуть на себя — солидного, важного, достигшего на службе немалых высот, полюбоваться, как ладно сидит форменная курточка, как сияют серебряные пуговицы… а вскоре, возможно, он и до золотых дослужится!

Но сегодня все было иначе.

Бежали по спине мурашки, холодели руки, а сердце обрывалось и падало в какую-то бездонную пропасть, потому что сегодня видел Куксон в зеркале не почтенного, уважаемого всеми гоблина, а гоблина, замыслившего преступление.

Глава 9

Как дальше, после долгого разговора с Мейсой целый день прошел, Куксон и не помнил. И как ни пытался потом припомнить, так и не смог: был день — и нет его.