Двойник для шута - Угрюмова Виктория - Страница 102

— Арианна, мне не жить без тебя. Но ведь на самом деле — и правда, не жить.

Ортону не нужно было спрашивать, что случилось с его возлюбленной. Он наверняка знал, словно читал в раскрытой книге, как удалось Далихаджару уничтожить Арианну. Впервые в жизни император ощутил себя в полной мере Агилольфингом — величайшим магом Лунггара. Его разум существовал как бы отдельно от него самого, взвешивая, вычисляя, сопоставляя события и факты. Он работал с такой скоростью и точностью, что в иное время Ортон пришел бы в невероятное изумление, обнаружив у себя такие способности, но теперь он воспринимал их как должное. Точно так же, как и о своем внезапно осознанном могуществе, не думал он и о мести.

Просто не должно было быть никакой мести, потому что в целом, в масштабе всего огромного мира, смерть Арианны не имела существенного значения. Но огромное значение имело то, что Далихаджар вернулся из небытия и снова угрожал Лунггару гибелью. Вот это и требовало незамедлительного возмездия. И совершить его мог только Ортон Агилольфинг, потомок великого Брагана. Это была его судьба и его предназначение. А любовь или ненависть молодого человека не имели право на существование за пределами его сердца: судьба мира не должна была зависеть от того, испытывает ли он скорбь, гнев или боль.

Это тоже часть бремени императора.

Все это Ортон не просто знал или чувствовал. В эти минуты он как бы и был законом Брагана, воплощенной мыслью о необходимости сохранить и уберечь Лунггар. И потому он не клялся Арианне в том, что отплатит смертью за ее смерть, что заставит злодея раскаяться в его преступлении. Он точно знал, что Далихаджар раскаяться не может, хотя бы потому, что не чувствует за собой ни малейшей вины, полагая гибель несчастных жертв печальной необходимостью, неизбежными издержками, которые обязательно возникают во время выполнения любого грандиозного замысла.

По-прежнему молча, не проронив ни слова, Ортон уступил место возле Арианны спешно вызванному во дворец великому эмперадору. Достойный сей князь церкви был до глубины души потрясен случившимся несчастьем и молитвы за упокой читал, глотая набегавшие слезы.

А император удалился к себе, не желая никого видеть. Даже Аластеру, пытавшемуся поговорить с ним, не отвечал и не отзывался. Впрочем, подобный приступ отчаяния и апатии продолжался недолго. Когда стало темнеть, Ортон внезапно очнулся от размышлений. Кликнув слуг, он потребовал себе бассейн с горячей и с ледяной водой, обильный обед и черного вина. А также приказал принести меч Даджаген и облачение, хранившееся в особой кладовой, в оружейной комнате.

Все эти распоряжения были выполнены с молниеносной быстротой.

Совершив омовение, государь надел странную одежду — черную рубаху и штаны и зеленый потрепанный плащ. Затем опоясался мечом и вышел в пустынный коридор. Дворец безмолвствовал.

— Объяви срочное заседание Совета, — обратился он к стоящему у стены гвардейцу.

— Да, император.

— Я буду в зале.

— Я скажу Аластеру.

— Скажи ему еще вот что: пусть он больше не предупреждает никого из членов Совета. Я хочу сегодня видеть в зале Совета герцога Дембийского, Теобальда, барона Сида Кадогана, Ульриха и тех, кого они посчитают нужным привести с собой.

На сей раз зал Большого Ночного Совета впервые за всю историю своего существования не соответствовал своему названию. Здесь ярко горели свечи, и все присутствующие прекрасно видели друг друга. Сделано это было в основном ради императора, ибо гвардейцы в темноте и на свету видели одинаково хорошо.

На Совете присутствовал герцог Дембийский, граф Теобальд Ойротский, барон Сид Кадоган, а также рыцари Ульрих, Лекс, Нарда и, неожиданно даже для самого себя, граф Шовелен. Получив приглашение от командира императорских гвардейцев в столь скорбный для всей империи час, граф не посмел отказаться и теперь чувствовал себя немного неуверенно в такой странной компании. По дороге в зал Большого Совета Аластер ввел его в курс дела, но только в общих чертах, и Шовелен не знал, что теперь и думать. Очень тяжело обычному человеку, привыкшему к определенному порядку и мироустройству, узнать вдруг, что все старые легенды не только оказались правдой, но еще и вторглись в сегодняшний день. Мало того, персонаж мифа угрожает жизни множества людей, и как его остановить — практически неизвестно. К тому же Шовелен тяжело переживал гибель императрицы, хотя и не ожидал от себя подобной глубины чувств. Он вообще не понимал, зачем пригласили его, а не кого-нибудь другого.

Император поразил графа своим спокойствием, сдержанностью и тем, как он осунулся и побледнел всего за полдня. С тех пор, как его видели в последний раз, молодой человек повзрослел лет на десять-пятнадцать, виски у него засеребрились, а в углах рта пролегли жесткие, глубокие морщины, не портившие его природную, красоту, но придававшие ей совершенно иной оттенок.

— Ортон, ты понимаешь, что хочешь сделать? — спросил Аластер.

— Конечно, мой друг и учитель. Для меня сейчас самое главное, чтобы ты уверился в том, что я не рвусь на Бангалоры осуществлять личную месть. Если ты заподозришь во мне хоть тень подобного чувства, я откажусь от своей идеи. Я доверяю тебе полностью, понимая, что сам могу и не видеть себя со стороны таким, какой я есть. Когда не хочешь чего-либо замечать, то искренне не замечаешь, и даже можешь присягнуть, что и в мыслях не держал того, что очевидно всякому, кто на тебя смотрит.

— Ты рассуждаешь очень здраво, — заговорил Теобальд. — Не слишком ли здраво, мальчик мой? Ты потерял любимую, и я не понимаю, как ты находишь в себе силы быть столь рассудительным и спокойным.

— Мне когда-то рассказывали одну историю про доблестного воина, потерявшего близкое ему существо, но простившего убийцу. Этот воин сказал, что всякая душа заслуживает право на прощение. Ты не знаешь, кем был тот рассудительный рыцарь, Теобальд?

— Это серьезный аргумент, — закусил губу граф Ойротский.

— Вот что я скажу всем вам, друзья мои, — молвил Ортон. — Если у Далихаджара нашлось достаточно сил, чтобы заставить Арианну умереть, значит, он уже могущественнее, нежели мы предполагали. И значит, когда наш флот доберется до Бангалоров, может быть поздно. Я уверен, что мы остановим Далихаджара и во второй раз, но я не могу быть уверенным в том, что мир снова не заплатит за это страшную цену.

Я говорю следующее, твердо зная, что у вас достаточно возможностей проверить, насколько я искренен с вами и с самим собой: я чувствую силу Далихаджара. Враг Лунггара призывает меня, чтобы сразиться с ним, и я хочу принять его вызов. Хочу хотя бы потому, что почти уверен, что мне удастся вести этот поединок иначе, чем он может себе вообразить. Я не собираюсь разжигать пожар новой войны. Я достаточно могуществен теперь, чтобы остановить его раз и навсегда. Я жду вашего приговора. В зале воцарилось молчание.

Гвардейцы размышляли довольно долго, пока Аластер наконец не решился.

— Что же, друзья мои. Мы все любили императрицу Арианну, и более других — как никто — любил ее наш повелитель Ортон. И если у него хватило мужества, чтобы не жалеть себя и не скорбеть о своей потере, а прийти в зал Совета, чтобы сказать нам о том, что он осознал себя монхиганом и чувствует возможность защитить свою страну и народ, я не вправе не верить ему. Такое мужество само по себе заслуживает уважения. И если император готов вступить в бой со своим противником, то я помогу ему. Что скажете, господа?

— Я поддерживаю герцога, — поднялся Теобальд. — Я действительно ощущаю сознательную силу государя Ортона Агилольфинга. Если раньше он только знал о том, что когда-нибудь сможет стать таким же, как его предки, то теперь он напоминает мне императора Брагана. И я думаю, что горе, которое он перенес, — как бы жестоко это ни звучало — поможет ему сделать правильный выбор. Пусть государь объявляет войну Далихаджару. Я буду с ним.

Шовелен смотрел на Теобальда широко раскрытыми глазами. То, что этот великолепный вельможа так запросто упомянул об императоре Брагане, будто знал его лично, потрясло графа до глубины души. У него возник один нелепый, на первый взгляд, вопрос, но Шовелен так и не решился его задать.