Жизненная сила - Уэлдон Фэй - Страница 13

— Все вы плебеи и сволочи! Вы животные, у вас круглый год течка!

Окно на первом этаже распахнулось. Выглянул мистер Роджер Эджи.

— Джослин, — заговорил он, — я не знаю, что случилось, но вы явно не в себе. Прошу вас, успокойтесь, я выйду, и мы все обсудим. По-моему, сейчас вам лучше не встречаться с Лесли.

— Почему? Он что, спрятался вместе со своей тварью в подвале? Вы тоже в этом замешаны? Если вы сейчас же не уволите эту женщину, я подам на вас в суд. И все расскажу про ваш план застройки Беркли-сквер. Мой адвокат говорит, это грязная махинация! Все вы вонючие свиньи! Я читала бумаги, все вы насквозь прогнили, поэтому не вам указывать мне, что делать, мистер Роджер-Грязный-Эджи!

У здания начала собираться толпа, притом немалая. Двое мужчин в серых костюмах, скорее всего чиновники из министерства общественных работ, вышли из такси и направились к офису компании «Эджи, Бек и Роулендс», но не успели они дойти до крыльца, как Джослин преградила им путь, размахивая ножницами.

— Мой муж — Лесли Бек, — заявила она, — из конторы «Эджи, Бек и Роулендс». Он трахается со своей секретаршей. А я — его жена. Если вы имеете с ним дело, значит, вы такие же развратники, как он. От всех вас воняет.

Роджер Эджи извинился в окно перед посетителями, объяснил, что контору осаждает сумасшедшая, что он искренне сожалеет об этом и уже вызвал полицию. Мужчины в сером остановили такси и уехали.

— Я не сумасшедшая! — выкрикнула Джослин. — Это весь мир сошел с ума! Значит, все вы там имеете эту сучку Розали сообщила, что, по ее мнению, Джослин была права: в конторе действительно царил разврат, и не обязательно его причиной была Анита. Все знакомое рано или поздно приедается, заставляя стремиться к свежему и новому. Пожилым женщинам полагается улыбаться и терпеть, а не буйствовать и протестовать; быть отвергнутой женой несладко. К таким женам многие относятся уважительно, но втайне мечтают, чтобы они куда-нибудь исчезли. И потом, уже давно прошел слух, что Джослин позволяет Лесли исполнять супружеские обязанности всего раз в два месяца, — что это за жена? Словом, ей никто не сочувствовал.

Розали увезла Джослин домой, потому что плач Кэтрин заглушил визг Джослин, окна «Эджи, Бек и Роулендс» захлопнулись, к месту скандала спешила полиция. По всей улице опускали жалюзи и закрывали ставни. Это место напомнило Розали китайское посольство на Портленд-плейс: на протяжении двадцати лет окна в нем были наглухо закрыты, из здания не доносилось ни звука, несмотря на многочисленность сотрудников. Посольство казалось безликим и зловещим: кто знает, что творилось за его дверями — разрабатывался план нападения или план отражения атаки? Полагаю, планирование первого неизбежно заставляет ожидать второго. Сьюзен придерживается мнения, что бессонница — симптом подавленного гнева: ты сидишь в глубине пещеры, пережидая всплеск адреналина, размышляешь, как убить тигра, и в то же время опасаешься его нападения. Услышав от собеседника, что он провалялся всю ночь без сна, Сьюзен доходчиво объясняет, что это его вина, а не беда.

В доме Беков Розали оставила Джослин на попечение Мэрион. Серене сделали укол, она задышала свободнее. Хоуп не пострадала, хотя по-прежнему плакала — как объяснила Мэрион, испугавшись рентгеновского аппарата, который в те дни представлял собой огромную сложную машину, протягивающую к пациенту клешни подобно медлительному железному чудовищу, прикидывающему, как удобнее сожрать жертву.

— Я же говорила тебе, Мэрион, беспокоиться незачем, — заявила Джослин и громко обратилась к Розали: — Почему те, кого нанимаешь в помощь, только путаются под ногами?

— Мне надо прилечь, — решила Розали и оставила Джослин еще пару таблеток валиума.

— Не надо бы ей пить транквилизаторы, — вмешалась Мэрион, — от них она становится агрессивной.

Но было уже поздно: Джослин приняла таблетки, запила их виски, а потом выпила еще порцию виски.

— Пойду уложу детей в постель, — сказала Мэрион. — Сегодня я еще надеялась дописать сочинение.

Розали и малышка Кэтрин отправились домой готовить Уоллесу чай. Вскоре он должен был вернуться с телестудии. Джослин еще долго рыдала за кухонным столом в доме по Ротуэлл-Гарденс. Затем она направилась в кабинет Лесли Бека, где не было ни единой книги, вывалила на пол все из ящиков письменного стола, принесла из кухни бутылку оливкового масла и залила им весь кабинет. Сорвав со стены картину, которую Лесли считал подлинником Ватто, она растоптала ее; раздобыла перочинный нож — Мэрион заперла кухню, где хранились большие ножи, — и изрезала картину, авторство которой Лесли приписывал Стаббсу, а Мэрион утверждала, что дряхлую клячу на ней намалевал никому не известный любитель. Наконец Джослин уселась на обитый ситцем диван в своей уютной комнате с самыми дорогими шторами на всей Ротуэлл-Гарденс и расплакалась.

Кстати, именно от Мэрион мы обычно узнавали обо всем, что происходит в доме номер двенадцать по Ротуэлл-Гарденс: она сообщала нам о цене штор и отсутствии книг, подтверждала слова Лесли, обращенные к Сьюзен, которая передавала их Розали и всем остальным, объясняла, какие представления о супружеской жизни Джослин переняла у своего отца-врача. Время от времени Мэрион присматривала и за нашими детьми; новости быстро распространялись по округе.

— Ты пожертвовала своей жизнью, отдала ее целиком, — сказала Мэрион Джослин тем вечером, — и кому? Человеку, который способен усадить на колени какую-то машинистку и с каждой новой напечатанной буквой все глубже входить в нее. Следовательно, самопожертвование ничего не стоит.

Джослин вскипела:

— Кто ты такая, чтобы судить об этом? Серая мышь, бывшая служащая банка, по бедности освобожденная от платы за жилье. Ты только и делаешь, что вертишься вокруг моего мужа, скверно присматриваешь за моими детьми и без конца травмируешь их из-за своих прихотей!

Оскорбившись, Мэрион на этот вечер оставила Джослин без помощи и поддержки, в которых она так нуждалась.

К восьми часам вечера Джослин, как и подобает женам, затосковала по мужу. Такое случается не только с женами, но и с собаками. Если хозяин запаздывает, собаки начинают беспокоиться, даже когда твердо знают, что он поприветствует их окриком и пинком. Они гадают, что такого натворили, привычка и чувство вины усмиряют их, заставляют прыгать вокруг хозяина и пытаться лизнуть его лицо, даже рискуя получить пинок.