N-P - Ёсимото Банана - Страница 14

– Работаешь переводчиком?

– Иногда приходится. Утомительная работа в моем возрасте, я все чаще стала от нее отказываться.

– А письменные переводы?

– Ими в основном и занимаюсь.

– Это надолго.

– Почему?

– В последнее время я тоже много перевожу. Затягивает.

Мама сказала:

– Мне кажется, ты для переводов не годишься.

– Потому что неаккуратная?

– Как сказать? Слишком слабая, вернее, слишком добрая – и потому сохраняешь структуру чужого языка, – сказала мама.

Болезненный вопрос, мне хотелось бы прервать этот разговор. «Перестань, перестань», – думала я.

– При переводе, как бы хладнокровно ты его ни делала, тебе не удается отделиться от текста. Ты слишком чувствительна, Кадзами, и твои нервы непременно сдадут!

– Ты так думаешь?

– Я в этом уверена. И Сёдзи для этой работы тоже не годился.

– У тебя отличная память, – сказала я. Мать кивнула – конечно же, она хорошо его помнила.

– Тому, кто слишком погружается в текст, трудно воссоздать его на другом языке! Так я считаю. А переводить книгу, которая не нравится, просто мука, – мама улыбнулась. – Вполне понимаю состояние Сёдзи. Я десятки лет перевожу и то, бывает, устаю. У переводчиков специфическая усталость!

Официант принес десерт и кофе, и наш разговор о переводе прервался. Непривычно было слышать мамины рассуждения, обычно она о своей работе почти не говорила.

– Чужому стилю следуешь как своему собственному, по многу часов в день проводишь с чужим сочинением, и тебе начинает казаться, что это ты его написал. Потом начинаешь мыслить синхронно автору. Иногда я так погружаюсь в его мысли, что перестаю им сопротивляться, и тогда перестаю понимать, где его мысли, а где мои, причем даже тогда, когда я уже не занимаюсь переводом. Если писатель является сильной личностью, перевод его произведений затягивает гораздо сильнее, чем обычное чтение!

– Даже профессионалов?

– Да, но я задумалась над этим только недавно. Когда я начала переводить, как раз во время развода, все было по-другому. По ночам я думала, выдержу ли одна с двумя детьми, и не могла заснуть… А весь день проводила в чужих сочинениях… чувство одиночества сильно давило на меня. Все что угодно, только бы отвлечься, только бы прервать свои мысли. И я нашла способ.

– Воспитание детей?

– Воспитание детей – это труднейшее дело. – Мама улыбнулась. – У меня была кэндама[6].

– Что? – переспросила я.

– Кэндама. Сейчас смешно сказать, а тогда все было очень серьезно. Я часто играла.

«Вот оно что», – вспомнила я. Когда я вставала среди ночи в туалет, из-за запертой двери маминой комнаты нередко доносился неприятный стук.

– А я думала, ты забиваешь гвозди в куклу вуду – засмеялась я.

– Я была чемпионом школы по кэндама. Сейчас тоже иногда играю, но тогда я безумно им увлеклась. Странно, что именно им. Компьютерные игры мне не подходят. Телевизор, чтение, спиртное тоже не годятся.

– Какая разница? Главное чем-то увлечься.

– Не уверена, если это стойка на руках, кусачки для ногтей, сауна, обливание водой… Наверное, необходимо было задействовать тело. Возможно, это касалось только меня. Сейчас мне тоже иногда хочется бежать туда, где нет переводов, книг, истории…

История… недавно я слышала это слово. От Суи.

– Необходимо полностью погрузиться в то, что ты делаешь, будь это чтение сутр или медитация, – сказала я.

– Именно так.

– И я, и Сёдзи слишком любим истории, наверное, поэтому мы и увлеклись переводом, – сказала я. Вряд ли кэндама или кусачки для ногтей смогут полностью меня вовлечь.

– Потому что ты впитываешь все что угодно, вплоть до последнего дыхания. Помнишь, как ты потеряла голос? Ты очень чувствуешь окружающих тебя людей и однако же не желаешь участвовать в их мелодрамах. Возможно, это и делает тебя сильной. Но я не хочу, чтобы ты еще раз плакала так, как плакала, когда умер Сёдзи. Ты – странная девушка, Кадзами! Немного похожа на своего отца.

– Он звонил.

– Как он?

– Ничего хорошего.

– Вот как.

– Совсем не меняется. Ты, мама, тоже, такая же молодая.

– Ты так думаешь? – она улыбнулась.

Физически она стареет, это заметно, но, когда с ней разговариваешь, в ее лице проглядывает сущность ее характера. Эта сущность сопротивляется времени, и иногда мне кажется, что я разговариваю с молодой женщиной внутри нее.

– Ты весело живешь, Кадзами?

– Очень.

Это было правдой. И потому сожаление о том, что это время скоро уйдет в прошлое, становится еще сильнее.

«Кажется, я понимаю маму и те чувства, которые она испытывала в разное время. Я ведь уже не ребенок и именно поэтому чувствую себя невероятно одинокой».

*

Суи мне нравилась, но сама я на встречи не напрашивалась и даже ей не звонила. Мне казалось, что, если не ограничить ее присутствие, она от меня не отлипнет, и я буду настолько от нее зависеть, что жизнь без нее покажется мне невыносимой. Такой уж она человек.

Две недели в середине лета были невероятными. Солнце сверкает и словно бы никогда не закатится, и под этим вечным солнцем меняются люди и происходят события… А осень тем временем уже точит зубы. И однажды утром понимаешь вдруг по прохладному ветру и высокому небу, что неподвижность лета была иллюзией.

Где-то, в невидимом глазу месте что-то изменялось. Суи то и дело звонила мне по телефону. В жаркие дни я слушала ее голос и чувствовала, как через ухо загнивает моя душа. Что-то явно подходило к концу.

Потом передо мной появлялось лицо Отохико, освещенное луной той ночью, когда мы сидели на краю дороги.

Поздно вечером раздался звонок Суи. По ее голосу я догадалась, что она пьяна.

– Отохико заснул раньше меня! Это ужасно.

Я догадалась, что сейчас последуют любовные излияния, и оборвала ее:

– Наверное, просто захотел спать!

– С детства меня окружали люди, которые норовили как можно быстрее заснуть. Я часто видела, как засыпает моя пьяная мать. Теперь мне трудно представить мамино лицо с открытыми глазами. Отец? Такасэ? Тоже. В темноте он любил поговорить – жалобы, сожаления, честолюбивые замыслы, но засыпал задолго до завершения своего монолога. А я все лежу, глаз не могу сомкнуть и думаю об искусстве, о свободной жизни, о вызове обществу. Очень много об этом думала. Бессонница тоже плодотворна! У людей, которые быстро засыпают, ночь проносится мгновенно, зато у тех, кто страдает бессонницей, она превращается в часть их жизни, ничуть не уступающую дневной.

– Может быть, выпить и лечь в постель? – подсказала я, понимая, что Суи сейчас очень тяжело.

– Я уже выпила.

В ее голосе не чувствовалось ни слез, ни гнева. Вместе с бессмысленной улыбкой на лице такое бывает у женщин, чья любовь зашла в тупик. У меня самой такое было. Мужчины обычно не обращают на эти нюансы внимания, а если замечают, то бегут от женщины (как Отохико от Суи) в сон.

– Отохико у тебя? Ты так громко говоришь, – спросила я.

– Я звоню не из дома, – сказала она.

– Ты на улице?

– В телефонной будке рядом с тобой.

Меня это ничуть не удивило. Я была свободна и решила пойти ее встретить, но сначала сказала:

– Ты, кажется, считаешь, что у меня нет своих дел?

Суи засмеялась:

– Когда-то человеческие отношения были совсем другими! Люди были свободными и дружелюбными.

– Ты на углу? Подожди меня.

Я взяла кошелек и вышла из дома.

Пока я шла по ночной дороге, мне пришла в голову мысль, что, возможно, у Суи нет никаких странностей, что она самый обычный человек. Если вдуматься, ее психика вполне здоровая, а слова и поступки логичны.

«Что же привлекает меня в ней?» – подумала я. Самодостаточность и независимость, способность быть не такой, как все? Особый характер ее страдания, совсем не такой, как обычная человеческая боль?

6

Японское бильбоке