Ратоборцы - Воронова Влада - Страница 52

Глава 6. Оморочки и заморочки

Доминик и Жерар уехали рано утром, обоих срочно вызвали по делам. Прощание вышло сумбурным и торопливым, чему Славян только порадовался, не любил затянутых расставаний. Охрану Доминик забрал с собой — если Соколы не предприняли ничего до сих пор, ничего не сделают и дальше.

Славяна Жерар попросил встретить хелефайев, отдать ключи от нового замка. Приехали они уже не на такси, а на машинах со знаками дома Нитриен. Быстро, Славян и пяти минут не ждал. Два лайто и два дарко, телохранители Риллавена, и советница-архитектор. Долинную одежду сменили на человеческую, но в хелефайском стиле: черные джинсы и черные куртки с множеством разнообразных клёпок и молний, короткие «ковбойские» сапожки, пушистые зелёные свитера с алииром Нитриена — стрекозой.

На человека хелефайи внимания почти не обратили, архитектор убежала на второй этаж, стражи ушли на кухню. Славян достал зеркалку, хотел вызвать такси. Щель в Техно-Париж должна была быть всего в трёх кварталах, но своим ходом Славяну тяжеленную сумку не дотащить.

— Человек.

Славян обернулся.

Один из стражей, черноглазый дарко, остался в холле.

— Человек, — повторил хелефайя. — Бродников Славян. Вячеслав Андреевич. — Глаза выцвели, всякое выражение исчезло, хелефайя смотрел в бесконечную пустоту внутри себя и боялся её до полной потери рассудка. — Тульский технородец. Ходочанин Слав. — Глаза дарко обрели некоторую осмысленность, в жуткой пустоте он углядел нечто, и теперь не мог оторвать от этого взгляд. От приказа убить.

Славян и сам не понял, как успел отвести зеркалом клинок дальдра. Сказались уроки Франциска.

— Эй, почтенный, — рявкнул на хелефайгеле Славян, — ты что, охренел?

Дарко половчее перехватил дальдр и ринулся в новую атаку. Прав Дарик, в умелых руках небольшой ритуальный кинжальчик оружие серьёзное. Даже слишком. Но гораздо сильнее острой стали Славяна пугал взгляд хелефайи — остекленевший, сосредоточенный на чём-то, видимом ему одному. Взгляд омороченного.

Пока все атаки удавалось отбивать, но обольщаться не стоит: движения дарко сковывает оморочка, но через пару минут, если не меньше, она войдёт в плоть и душу, станет частью самого парня, и тогда он ударит в полную мощь. А сила и быстрота хелефайев человечьи превосходят втрое.

Удрать тоже не получится, хелефайя боец опытный, с первого же удара сумел загнать Славяна в угол, теперь ни к двери, ни к лестнице не прорваться. Славян заорал, иногда оморочка проходит от громкого крика, но гораздо вернее, что его услышат другие хелефайи.

Не получилось. Слишком крепок дурман, а холл замкнут в контур беззвучности, сам же дарко и замкнул. Кто бы на него оморочку ни накладывал, предусмотрел многое, или вообще всё.

Даже от касательного удара зеркало разлетелось в дребезги, Славян успел рухнуть на колени, упасть на бок, и второй удар провалился в пустоту. Славян пнул хелефайю в лодыжку, но боли омороченный не почувствовал. От третьего удара удалось уйти перекатом. Славян вскочил на ноги, рванулся к лестнице, но хелефайя опередил. Проскочить в столовую — дверь нараспашку, и контура беззвучности уже нет — хелефайя не дал, оттеснил обратно в угол. Про двери в другие комнаты и, тем более, на улицу и думать нечего — открыть их Славян не успел бы, удирай он даже от человека.

Куртка мешает уворачиваться, жарко в ней невыносимо, но она же спасла Славяну жизнь — клинок пропорол ткань, не задев кожу. В такой яростной схватке неудачный удар заставил бы нападающего выкрикнуть короткое злое слово, зарычать, да просто зубы стиснуть. Но хелефайя остался совершенно равнодушным, словно не убить стремился, а переложить дальдр с полки на полку. Всё та же пустая сосредоточенность робота, самого дарко больше нет, осталось только отлично натренированное тело, смысл существования которого сводился только к одному — убить. Уши, и те неподвижны, все чувства задавила оморочка.

— Осёл, — как мог чётко и внятно произнёс Славян жесточайшее для хелефайев оскорбление. — Ишак длинноухий.

Дарко ничего не слышал. Не мог слышать.

Омороченного Славян уже видел однажды в доме Латирисы, за день до того, как с Технички привезли новые, неподвластные Соколам обереги, так что работу Соколиную опознал с первого мгновения. Разрушить оморочку, вернуть заблудившегося в наведённой пустоте парня сумел лишь дарул. У хелефайев такая работа под силу только целителям. А начисто лишённому волшебнических способностей техносторонцу до омороченного не докричаться никогда.

Отбить атаку хелефайи Славян не сумеет, и пробовать нечего, можно только уворачиваться, но сил на такой бешеный темп уже почти не осталось. Выносливость у хелефайев тоже втрое больше человеческой. И пороков сердца не бывает.

Уклоняясь от очередного удара, Славян присел на корточки, зацепил рукой цветочный горшок. Мощным скребком зачерпнул землю, бросил дарко в глаза. Вскочил, перехватил руку с дальдром и, со всей силой его же движения, вернул удар. «Переплеск», одна из базовых техник вампирьей школы рукопашного боя.

Стеклянный блеск в чёрных глазах дарко померк, тело осело на пол. Из правого виска торчал дальдр. По самую рукоять вошёл.

Славян попятился, в ужасе посмотрел на свои руки.

— Я не хотел, — сказал он. — Нет, не надо… Господи, — взмолился он впервые в жизни, — пусть это будет сон. Я не хочу убивать. Нет. Нет. Я не хочу убивать!!!

Ли-Винеллу и рыцаря убило их собственное волшебство. Они сами были виноваты, получили то, на что так упорно нарывались. Но несчастного, омороченнного парня убил Славян. Как там говорил Франциск — умное тело прирождённого воина, само способно принимать решения? Правильно говорил, тело сполна использовало каждую малейшую оказию, уходило от дальдра, а едва появилась возможность, убило противника, раз и навсегда избавилось от опасности.

Тело Славяна предало.

Опять предало. Второй раз. Первый — когда родилось безнадёжно изувеченным, а теперь сделало убийцей ни в чём неповинного людя. Ведь хелефайя был орудием чужой воли, не он замахивался ножом — Соколы. А убил Славян его. Безвинно. Бедный парень так и не пришёл в себя, умер не людем — вещью, не помня себя, не осознавая.

Славян не заметил, когда холл наполнился народом — одни только хелефайи; вяло дёрнулся, когда два стража-лайто заломили ему руки за спину и поставили на колени; отрешённо смотрел, как владыка — в человеческой одежде, из хелефайского только венец и алиир — удерживает за плечо стража-дарко, похожего на убитого — такие же чёрные глаза, тот же рисунок губ. В вечно юных хелефайских лицах Славян разбираться научился давно, сразу понял, что это братья, что разъярённому до безумия дарко шестьсот с небольшим лет, старше убитого всего лет на сто, по хелефайским меркам совсем немного.

— Фиаринг, нет, — твёрдо сказал ему владыка, — ты его не убьёшь.

Приказам своих правителей хелефайи всегда подчиняются безоговорочно. Фиаринг замер и только смотрел на владыку неотрывно. Уши вывернулись так, что видеть страшно: верхушки резко отогнулись назад, мочки оттопырились и развернулись к владыке. А взгляд — безнадёжное отчаяние, исступлённая мольба, раскалённая до белизны ярость и мутная, злая покорность.

— Мы хелефайи, — сказал Риллавен. — Мы не убиваем из мести или ненависти, как ничтожные потомки обезьян. Убийцу надо судить и казнить. И клянусь тебе, — он сжал плечо стража, — убийца твоего брата будет умирать мучительно и очень медленно.

Фиаринг смотрел на правителя с бескрайней, безмерной благодарностью, с преданностью горячей и самозабвенной.

— Тьиарин, — назвал он изначальное имя Риллавена, — да станет вся горечь твоих слёз только моей в жизни и посмертии. — Фиаринг опустился на колени, склонился к ногам Риллавена.

Владыка жестом велел старейшине поднять стража, а сам шагнул к Бродникову. Глаз человек не отводил.

— Я виноват, — сказал он на хелефайгеле. — Право оценить вину и воздаяние принадлежит Фиарингу.