Голубица в орлином гнезде - Юнг Шарлотта - Страница 41

В этот момент домой вернулся Эббо. Христина, со слезами на глазах, рассказала ему о лестном предложении сэра Казимира и просила сына, как главу рода Адлерштейнов, самому принять решение по этому важному вопросу, способному так сильно изменить всю их дальнейшую жизнь. Но при этом она прибавила:

– Я долго размышляла, и чувствую, что никого не могу любить, кроме того, кого вы знаете лишь по имени, но кто для меня вечно останется живым. Не бойся ничего, Эббо, – никто никогда не встанет между мной и вами… Я убеждена, что немногие из матерей и сыновей на этом свете, где вы еще так мало жили, любят друг друга так нежно, как мы. Но, милое дитя, выходка сира Казимира не заключает в себе ничего такого, что могло бы привести тебя в негодование. Вспомни, что немалая честь со стороны благородного рыцаря – снизойти до горожанки.

– Он знает очень хорошо, каковы придворные дамы! – проворчал Эббо.

– Сверх того, – продолжала Христина, – твой дядя чрезвычайно польщен этим, и никак не может поверить, чтобы я отказалась от такого брака. Он не понимает моей любви в твоему отцу, и видит в этом союзе великие выгоды для всех нас. Дядя вполне уверен, что я не в состоянии поставить на своем. Что же касается до твоего несогласия, – он не придает ему никакого значения Чем более ты будешь сердиться и горячиться, тем более дядя будет убежден, что окажет тебе услугу, поставив на своем.

– Мать, уедем, вернемся в замок. Пусть у Гейнца лошади будут наготове к сумеркам, а когда мы будем в Адлерштейне, тогда увидят, кто господин!

– Такая мера была бы неблагоразумна, сын мой. Дай мне уговорить дядю, самой переговорить с сэром Казимиром, а там мы уедем в Адлерштейн, и никто не обвинит нас в неблагодарности.

Эббо обещал, что не станет вызывать дядю на разговоры, но весь вечер был задумчив и мрачен, так что мейстер Годфрид в самом этом расположении духа видел новое доказательство, что для Эббо необходима власть мужчины.

На следующее утро, когда настал час посещения сира Казимира, и Христина наотрез отказалась изменить что-либо в своем вдовьем одеянии, мейстер Годфрид отвел племянников в сторону:

– Молодые бароны, – сказал он, – мне кажется, вы сильно огорчаете вашу кроткую мать, сопротивляясь ее браку с сэром Казимиром. Но союз этот неизбежно должен совершиться.

– Извините меня, дядюшка, – сказал Эббо, – я отклоняю честь, которую сэр Казимир хочет сделать моей матери.

Мейстер Годфрид улыбнулся.

– Родители, в этих случаях, никогда не советуются с детьми.

– Может быть, – сказал Эббо, – но так как моя мать решилась отказать, – никто не может ее принудить.

– Если она отказывает, то это благодаря вашей гордости, – сказал мейстер Годфрид.

– Не думаю, любезный дядюшка, – сказал Фридель, всегда готовый к примирению, – она еще любит нашего отца.

– Молодые люди, – сказал мейстер Годфрид, – мне не хотелось бы стараться втолковать вам, до какой степени эта любовь к мужу, которого она знала только несколько месяцев, – единственно плод воображения. Постоянные ее думы о нем, в течение долгих лет одиночества, осветили его в ее воображении героическим светом. Дети, я уверен, что вы искренно любите вашу мать. Неужели же справедливо заставлять ее плакать и ласкать мечту, когда она еще в полном цвете лет, может наслаждаться новым счастьем, более полным, чем то, каким когда-либо наслаждалась.

– Она счастлива и с нами, – сказал Эббо.

– И вы добрые, хорошие дети, хотя не на столько почтительны, как мне бы хотелось Но, рассудите хорошенько вы не всегда будете с матерью, и когда вы будете уезжать ко двору ли, на войну ли, или женитесь, ведь вы будите оставлять ее в грустном одиночестве в пустынном замке.

Отсутствие всякого эгоизма у Фриделя, пожалуй, могло бы его заставить поколебаться при этих доводах, но Эббо отвечал смело:

– Все, что мое – ее, всякая моя радость, радость и матери… Мы можем ее сделать гораздо счастливее, чем какой-нибудь чужой!.. Не так ли, Фридель?

– Да, – задумчиво сказал Фридель.

– А, молодые смельчаки, – вы обещаете более, чем можете исполнить. Природа сильнее вас. Какова бы не была ваша любовь к матери, – что будет для вас мать впоследствии, когда жена встанет между вами и ею? Не сердись, Эбергард, всегда так было, гораздо прежде, чем мы родились… А закон Божий, – что говорит он о браке?

– Очень может быть, что я женюсь, – отрывисто сказал Эббо. – Но, если я женюсь не для счастья матери, назовите меня рыцарем, не держащим слово!

– Нет, – добродушно отвечал мейстер Годфрид, – я назову тебя только легкомысленным юношей. Полно, барон, признайся: ты сопротивляешься оттого, что не хочешь подчиниться власти отчима.

– Признаюсь, я не перенес бы этой власти, – сказал Эббо, – и я не знаю, чем мы заслужили, чтобы нам навязывали такую власть. Вы никогда ни в чем не могли обвинить Фриделя, что же касается меня, дорогой дядюшка, один взгляд матери сделает из меня то, чего никогда не сделает чужая рука. Если бы я думал, что она может когда любить сэра Казимира, хоть на четверть, как любила моего отца, – я бы еще мог перенести это, но мы нашли ее в слезах, и она просила нас поддержать ее в своем решении.

– Правда ли, Фридель? – спросил мейстер Годфрид, которого эти слова взволновали более всех прочих. – Ах, я считал вас всех гораздо благоразумнее. Разве ваша мать не говорила о великолепных преподношениях сэра Казимира, о совершенно особом покровительстве короля римлян и о дворянской грамоте для нашего дома?

– Наш отец никогда не спрашивал, дворянка ли она, – отвечал Эббо, – и, конечно, я не стану торговать матерью из-за какой-нибудь лишней доли дворянства!

– Вот это хорошо сказано! – вскричал мейстер Годфрид в восторге. – Личные качества твоей матери научили тебя понимать настоящую цену всех этих мелочей! Однако, если вы хотите поддерживать сношение с вашей кастой, вы можете встретить более затруднений, чем предполагаете. Это еще не так важно для тебя, господин барон, как для Фриделя, и даже твои собственные дети не будут иметь права избираться в некоторые рыцарские ордена, которые имеют, однако, свою выгодную сторону.

– Орден голубицы Адлерштейнской для нас будет навек достаточен!

– Ну, – отвечал мейстер Годфрид, вздыхая, – вижу, что романтические идеи вам всем вскружили головы!

Между тем, барон Адлерштейн-Вильдшлосский, совершенно неподготовленный к ожидавшему его отказу подъезжал в сопровождении великолепного кортежа. Негласные предложения не входили в обычай честных горожан. Жених был введен с полной церемонией в большую залу, где сидело все семейство. Христина встала, сделала несколько шагов вперед, и низко присела.

– Баронесса, – сказал сэр Казимир, – я просил вашего достойного дядюшку поддержать меня в моей просьбе, – он желает быть моим другом.

– Вы слишком добры, барон, – вполне ценю честь, которую вы мне делаете, – но не могу решиться вступить во второй брак…

– Теперь, – прошептал Эббо на ухо брату, между тем, как сир Казимир и Христина садились рядом, – этот господин с позолоченным языком начнет одурять ее своими великолепными речами. – О, проклятое предсказание цыганки!..

Вильдшлосс не выражался, как молодой франт: такого рода речь не была бы ему кстати, он говорил, как человек серьезный, проникнутый искренним чувством и истинной любовью.

Он объявил, что еще в первое свидание с баронессой он был поражен ее кротостью и благоразумием, и что тогда бы еще он постарался вырвать ее из заточения, если бы не был связан контрактом с Траутенбахами, самыми опасными соседями Вильдшлосса. Он откладывал, насколько это было возможно, этот брак, заключенный им против воли и бывший для него источником одних страданий. Текла, единственный ребенок, оставшийся в живых от этого брака, в качестве единственной наследницы, обращала хищные взоры скаредного Траутенбаха и его сына, зверского Владислава.

А между тем, право на баронство Вильдшлосское было очень сомнительно между его дочерью и Эббо, как представителя старшей линии, вследствие чего могли бы возникнуть весьма неприятные столкновения.