Путевые записки эстет-энтомолога - Забирко Виталий Сергеевич - Страница 93

— Я… Я пойду, бвана? — неуверенно пробормотал он.

— Да, — сказал я. — Да, сходи на разведку.

И Кванч выскочил из схрона с проворностью ящерицы. Было у аборигенов что-то общее с пресмыкающимися.

— Я умру… — утвердительно проговорила Тана. Глаза у нее заблестели, она всхлипнула.

— Да что ты заладила… — поморщился я, и в этот раз получилось более достоверно. — У тебя сильнейшее переутомление плюс нервный срыв. Пару дней отлежишься, и будет все в порядке. Кушать хочешь? Кванч свежих грибов нарвал.

— Нет. Не хочу, — проговорила она ровным голосом. Нотки плаксивости исчезли, но она мне не верила. — Подойди ко мне. Сядь рядом.

Я поднял с пола чурбак, перенес к гамаку, поставил, сел.

— Дай руку.

Она взяла мою ладонь левой рукой и крепко, насколько могла, сжала. Крепкого пожатия не получилось — ладонь у нее была горячая и слабая.

— Когда я буду умирать, — сказала она, глядя мне в глаза, — ты не отпускай мою руку. Держи. И я никуда не уйду…

Все мои силы были направлены на то, чтобы выдержать ее взгляд и не отвести глаза в сторону, и я ничего не смог ответить.

— Я тебя любила, — сказала она. — Любила больше жизни. Для меня ничего в этом мире, кроме тебя, не было. А ты меня никогда не любил…

— Ну что ты… — опять независимо от меня проговорили губы. — Я тебя тоже люблю. Все у нас будет хорошо.

Она первая отвела взгляд, поморщилась от боли, растирая правой ладонью низ живота.

— Что там у меня? Твердое… Вырвать бы его с корнями…

— Болит? — спросил я мертвым голосом. Она кивнула.

— Сейчас сделаю обезболивающее. Я аккуратно высвободил руку, встал и, подойдя к аптечке, начал перебирать препараты. «Чем я заслужил ее любовь?» — билась в замороженном сознании мысль. Не понимал я этого чувства и ответа не находил.

Приготовив коктейль из лошадиной дозы снотворного и обезболивающего, я ввел ей в руку, и Тана почти сразу уснула. А я принялся бездумно колесить по схрону, не находя себе места. Сам не знаю почему — никаких чувств в душе не было. Полная опустошенность.

Ночь, следующий день и следующую ночь я пребывал в каком-то сумеречном мироощущении. Спать не спал, но и бодрствовать не бодрствовал. Впал в пограничное состояние между сном и явью, передвигаясь и действуя, как сомнамбула. Настолько все перекосилось, что я не смог вести ежедневные записи и начал совершать нелогичные, парадоксальные поступки. Прекрасно понимая, что в условиях частотно-волновой блокады Аукваны мне не удастся связаться с челночным катером, я тем не менее активировал передатчик, вынес его из схрона, где нормальной работе мешала экранирующая сеть, и каждый час пытался выйти на связь. То, что передатчик могут засечь егеря, меня не волновало — я, как и Тана, видел единственный шанс спасения ее жизни в том, чтобы погрузить тело в криогенную камеру и доставить в ближайший медицинский центр. Шанс был мизерный, но он был — Кванч сообщил, что птенцы ногокрыла начали закукливаться, а это означало, что браконьерской охоте пришел конец и егеря не сегодня-завтра снимут частотно-волновую блокаду.

Несмотря на то, что действие снотворного закончилось, Тана в сознание не приходила. Странно, но боль не мучила ее, и она умирала тихо и спокойно. И только утром третьего дня я увидел, что боль возобновилась. Не открывая глаз, Тана зашевелилась в гамаке, лицо ее перекосилось, она закашлялась, и изо рта вытекла струйка крови.

Понимая, что это все, я сел рядом, взял ее ладонь в свою и тихонько сжал. Она не ответила, но задышала часто-часто, напрягаясь всем телом. Потом тело ослабло, и ритм дыхания начал успокаиваться. Кванч все утро метался между мной и передатчиком. Вначале он сообщал, что никто не отвечает, затем, видя, что мне не до него, перестал говорить, лишь раз в полчаса появлялся в схроне, с минуту виновато переминался с ноги на ногу и вновь уходил к передатчику.

Тана лежала навзничь, дышала тихо, как во сне, но все реже и реже. Ладонь ее становилась все холоднее, и чем больше она остывала, тем сильнее я сжимал ее, выполняя последнюю волю.

И в этот момент в схрон угрем проскользнул Кванч и закричал:

— Бвана, есть связь! Капитан вас вызывает! Я растерянно перевел взгляд с Таны на Кванча.

— Быстрее, бвана, он хочет с вами говорить!

Прекрасно понимая, что ничто уже не поможет, я осторожно отпустил руку Таны, встал с чурбака и направился к выходу.

Когда я надел наушники, мне показалось, что капитан челночной шлюпки тараторит на запредельной скорости.

— Забирайте нас, — сказал я, не предприняв ни малейшей попытки разобраться в его тарабарщине.

— Сейчас опасно! — снова затараторил, возражая, капитан. — Егеря все еще контролируют воздушное пространство над мангровыми островами!

— Забирайте, — бесцветно повторил я и отключил связь. Затем включил маячок с узконаправленным пеленгом для посадки катера и снова полез в схрон.

Отсутствовал я всего какую-то минуту, но именно в это время Тана умерла. Она лежала все в той же позе на спине, только голова чуть склонилась влево, и веки приоткрылись. Зрачки сузились, и теперь из-под век на меня смотрели половинки голубых глаз, а не черные дыры полных боли расширенных зрачков, которые взирали на меня позавчера. Она успокоилась… Навсегда.

Кванч сидел на чурбаке и смотрел на нее во все глаза. Быть может, он впервые видел мертвого человека. Я опустошенно опустился рядом на соседний чурбак и тоже стал смотреть на Тану. Ничего другого мне не оставалось до прибытия катера.

И тогда Тана начала говорить. Вопреки логике смерти, задвигались нижняя челюсть и губы, но слов не было слышно — она не дышала. Кванч повернул ко мне голову.

— Она жива?

— Тело уже умерло, — отстранение сказал я, — но сознание еще живет. Продолжается злокачественная перестройка клеточной структуры, и биотоки этого процесса поддерживают работу мозга.

— Страшно… — прошептал Кванч. Я ничего не сказал. Не было мне страшно, не было больно. Было безмерно тоскливо.

Губы Таны продолжали беззвучно двигаться — наверное, она нас слышала и хотела, чтобы я ей ответил. Но что я ей мог сказать? Что?!

Тана все говорила и говорила, и была в ее беззвучном монологе какая-то закономерность, будто она повторяла одну и ту же фразу, пытаясь донести ее до меня. Я не умею читать по губам, но, кажется, начал улавливать смысл.