Шоколад на крутом кипятке - Эскивель Лаура - Страница 14

– Да, Вы правы. Но не бойтесь, никто Вас не убьет, никто не оскорбит, этого еще не хватало. Столь храбрая, как Вы, женщина может вызывать одно только восхищение! – И, обращаясь к солдатам, добавил: – Никому в дом не входить. Посмотрите, что еще можно здесь взять, и в дорогу.

Нашли они лишь большую голубятню, занимавшую весь просторный чердак под двускатной крышей огромного дома. Чтобы добраться до голубятни, надо было вскарабкаться по семиметровой лестнице. Три повстанца, поднявшись, разинули рты, не в силах сдвинуться с места, пораженные размерами полутемной голубятни и курлыканьем множества голубей, влетавших и вылетавших через маленькие боковые окошки. Прикрыв дверь и окошки, чтобы ни одна из птиц не могла улизнуть, они принялись хватать птенцов и голубок.

Набрали они такое количество птиц, что батальон теперь мог объедаться целую неделю. Прежде чем отступить, капитан объехал задний двор, глубоко вдыхая стойкий запах роз, все еще державшийся в этом месте. Он закрыл глаза и на какое-то мгновение словно окаменел. Вернувшись к Матушке Елене, он спросил:

– Я так понимаю, что у Вас три дочери, где же они?

– Старшая и младшая живут в Соединенных Штатах, а третья умерла.

Похоже, это заявление взволновало капитана. Еле слышным голосом он промолвил:

– Жаль, очень жаль. Он простился с Матушкой Еленой, отвесив ей низкий поклон. Уехали они так же мирно, как и приехали, и Матушка Елена была даже обескуражена их поведением по отношению к ней: оно совершенно не соответствовало образу хладнокровных головорезов, коих она ожидала увидеть. С того дня она предпочитала не высказывать своего суждения о революционерах. Откуда ей было знать, что капитан этот был не кем иным, как тем самым Хуаном Алехандресом, за несколько месяцев до этого умыкнувшим ее дочь Гертрудис.

И все же от внимания капитана, хотя он был совсем близко от этого тайника, ускользнуло, что на заднем дворе у Матушки Елены схоронены под золой целых двадцать кур, забитых перед самым их налетом. Куры откармливаются пшеницей или овсом и как есть, с перьями, помещаются внутрь большого глиняного сосуда. Сосуд покрывают тряпкой. При этом способе мясо останется свежим в течение целой недели.

Так поступали на ранчо с незапамятных времен, когда надо было сохранить дичь после охоты.

– По выходе из укрытия Титу прежде всего поразило то, что она не услышала воркования голубей, которое с тех пор, как она себя помнила, было частью ее повседневной жизни. Это внезапное безмолвие заставило ее еще острей почувствовать свое одиночество. Именно в этот момент у нее особенно сильно защемило сердце при мысли о том, что Педро, Росаура и Роберто покинули ранчо. Она быстро поднялась по ступенькам большущей лестницы, но единственное, что нашла на голубятне, так это ковер из перьев да обычную для этого места грязь.

Ветер, проскальзывавший в открытую дверку, поднимал какое-нибудь перышко, которое тут же безмолвно опускалось на ковер из перьев. Неожиданно до ее слуха донесся еле слышный писк – маленький, только что вылупившийся птенчик чудом избежал побоища. Тита подняла его и решила спуститься, но сперва на миг задержалась у окошка, вглядываясь в пыль, которую оставили кони солдат, только что покинувших ранчо. Ее крайне удивило, почему они не причинили матери никакого вреда. Все то время, что она находилась в укрытии, она молилась, чтобы с Матушкой Еленой не случилось ничего плохого, и все же где-то глубоко-глубоко в душе у нее теплилась надежда, что когда она выйдет, то найдет ее мертвой.

Тита устыдилась подобных мыслей. Она уместила птенца между грудей, чтобы освободить руки, и, крепко держась за опасную лестницу, спустилась на землю. С этого дня кормить заморыша-птенца стало ее главной заботой, только это давало ее жизни какой-то смысл, конечно, несравнимый с той полнотой чувств, которую она испытывала, кормя грудью человеческое существо, но каким-то образом на эти чувства похожий.

Горе, причиненное разлукой с племянником, иссушило ее груди. Покуда они с Ченчей искали червей для птенца, Тита все думала, кто и как кормит Роберто. Эта мысль терзала ее днем и ночью. За весь месяц она не могла заснуть ни на мгновение. Единственное, чего она добилась за это время, так это чуть ли не пятикратного увеличения своего огромного покрывала.

Ченча, желая избавить Титу от страдальческих мыслей, силком вытолкала ее на кухню, усадила перед ступой-метате и заставила перетирать специи вместе с перцами. Для облегчения этой работы неплохо по мере перетирания подливать немного уксуса. Под конец мелко нарубленное и перемолотое мясо смешивается с перцами и специями, после чего фаршу дают выстояться, желательно в течение ночи.

Едва они начали перетирку, как на кухню влетела Матушка Елена, спрашивая, почему до сих пор не наполнена лохань для ее купания. Ей не нравилось купаться слишком поздно, потому что волосы тогда не успевали как следует просохнуть.

Для Матушки Елены подготовка к купанию была равнозначна подготовке к какой-нибудь важной церемонии. Вода должна была кипятиться с цветами лаванды, этот аромат Матушка Елена предпочитала любому другому. После отвар процеживался через чистое полотно и в него добавлялось несколько капель водки. Наконец, надо было натаскать много ведер горячей воды в темный закуток, находившийся в самом конце дома рядом с кухней. За отсутствием окон в этой каморке почти не было света, который лишь изредка просачивался сквозь узкую дверь. Чуть ли не половину комнаты занимала большая лохань. Рядом стоял свинцовый сосуд с водой «ши-ши» (Индейское название одной из мексиканских агав, мясистые листья которой обладают моющими свойствами) для мытья волос.

Только Тита, сподобленная ухаживать за матерью до самой ее кончины, допускалась к ритуалу и могла видеть ее голой. Никто больше. Поэтому и выстроили комнатенку, которая избавляла Матушку Елену от сторонних глаз. Сначала Тита мыла ей тело, затем волосы и наконец оставляла ее на некоторое время отдохнуть. Пока та наслаждалась водой, она успевала выгладить белье, которое Матушка Елена надевала по выходе из лохани.

По знаку матери Тита помогала ей вытереться и как можно быстрее надеть хорошо проутюженное белье, что уберегало ее от простуды. После этого Тита на миллиметр приоткрывала дверь, и комната едва заметно охлаждалась, так что Матушка Елена не замечала смены температуры. А Тита расчесывала ей волосы в слабых лучах света, который едва проникал через дверную щель, волшебным образом оживляя причудливые наплывы водяного пара. Она расчесывала ей волосы, пока они не становились совершенно сухими, и тогда она заплетала ей косу. Этим и завершался ритуал. Тита всегда благодарила Господа Бога за то, что Матушка Елена мылась лишь раз в неделю. В противном случае жизнь Титы была бы настоящей мукой.

По мнению Матушки Елены, с купанием у Титы происходило то же, что и со стряпаньем: чем больше дочь старалась, тем больше совершала ошибок. То на рубашке оказывалась складочка, то вода была недостаточно согретой, то коса была заплетена криво. В общем и целом казалось, что единственным достоинством Матушки Елены было находить недостатки. Но никогда она не находила их столько, сколько в этот день. Впрочем, Тита и впрямь проявила небрежность чуть ли не в каждом из пунктов церемониала. Вода была такой горячей, что Матушка Елена, ступив в лохань, обожгла ногу. Забыла Тита и про ароматное «ши-ши» для мытья волос, сожгла нижнюю юбку и рубашку, к тому же слишком широко открыла дверь – вот и дождалась того, что Матушка Елена ее отчитала, выгнав из ванного застенка.

Тита поспешила на кухню с грязным бельем под мышкой, удрученная внушениями матери и своими грубейшими промашками. Больше всего ее угнетало, что придется заново корпеть над сожженным бельем. Такое злосчастье случилось с ней лишь однажды. И теперь она должна была окунуть рыжие пятнышки в раствор хлората поташа и в легкий щелочной раствор, ополоснув разок-другой, пока пятна не исчезнут, перемежая эту занудную работу стиркой черного платья матери. Для этого она должна была растворить бычью желчь в небольшом количестве кипящей воды, смочить мягкую губку и, увлажнив всю одежду, тут же прополоскать ее в чистой воде и повесить для просушки.