Радость пирата - Беннет Констанция - Страница 63

Цезарь снова забрался к себе на жердочку, жалобно попискивая, и Алекс, вздохнув, отвернулась от клетки. При виде Майлза улыбка сразу сползла с ее губ.

— Прости, я не заметила, что ты тут, — извинилась она. — Тебе нужен стол?

Не дождавшись ответа, Алекс убрала клетку со стола.

— Я отнесу его к себе, чтобы тебе не мешать.

Дьявол! Майлз терпеть не мог, когда она так вот спешно уходила от него, словно он выгонял ее взашей.

— Ну что ты, — поспешил сказать он. — Мне надо проверить карты, но вы с Цезарем можете остаться. Много времени это не займет.

Майлз подошел к столу, а Алекс отнесла клетку к двери. Не выдержав, она пробормотала сквозь зубы:

— Бог воздаст тебе за то, что ты вынужден так долго терпеть мое присутствие.

— Что? — подняв голову, спросил Майлз.

— Ничего.

Кросс пожал плечами.

— Как твое платье? — спросил он, указывая на корзину. — Не тот ли это наряд, над которым ты трудишься вот уже месяц, или ты решила сделать себе весь гардероб из голубого шелка?

— Это тот самый наряд, — ядовито ответила Алекс и, схватив корзинку, прижала ее к груди, словно Майлз собирался отнять у нее ее собственность.

— Поскорее заканчивай. Цвет прямо твой. Не терпится увидеть тебя в нем, — мимоходом бросил Майлз, делая какие-то вычисления.

Алекс уже собиралась тихо выйти за дверь, но тон, каким было отпущено это замечание — холодно-вежливый и вместе с тем небрежный, — оказался последней каплей. Слезы брызнули у нее из глаз.

— О, я очень сомневаюсь в том, что ты хочешь меня в нем увидеть!

— Что случилось? Что я такого сказал?

— Это платье должно было стать моим свадебным нарядом, черт побери! А теперь скажи, что ты жаждешь увидеть меня в свадебном платье!

Майлз отложил в сторону перо и отвел глаза. Что он мог ей сказать?

Для Алекс его молчание было красноречивее всяких слов.

— Спасибо. Теперь мне все ясно, — тихо сказала она, кусая губы.

— Алекс… — Майлз встал, отодвинув ногой стул. Обитые металлом ножки проскрежетали по настилу пола, и у Алекс пробежали мурашки по спине от противного звука. — Алекс, мне жаль, если я сказал или сделал что-то, что тебя расстроило.

— В самом деле? — язвительно переспросила она.

— В самом деле, — с нажимом в голосе подтвердил он.

Майлзу начинал надоедать этот неприятный разговор. Он злился на нее за то, что она начала его, и на себя — за то, что не мог закончить его так, как следовало. Он понимал, что должен подойти к ней, обнять, развеять ее тревогу и сомнения… И, как обычно, когда он оказывался не в силах выполнить то, что хотел, разозлился. Стараясь сдержать ярость, он проговорил:

— Я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Тогда, Майлз, прошу тебя, прямо сейчас объясни мне все. Скажи, что я такого сделала или сказала, что оскорбило тебя настолько, что ты с трудом выносишь мое присутствие и даже не можешь мне в глаза взглянуть!

— Не знаю, что ты имеешь в виду, Александра, — уклончиво ответил Майлз. — Все плохое мы давно преодолели.

— И не пришли ни к каким выводам! — выкрикнула она, не в силах более оставаться безучастной.

Не замечая того, что делает, Алекс подбежала к нему, накрыла его руку своей — Майлз тут же отдернул руку.

— Вот видишь! Это я и имела в виду! Почему я даже дотронуться до тебя не могу?

— Я занятой человек, Алекс. Тебе, очевидно, трудно это понять. Быть капитаном — нелегкое дело, а наше маленькое приключение на Тенерифе сбило нас с графика.

— По твоим словам выходит, что в этом «маленьком приключении» виновата я!

— Черт, конечно, не ты, но ведь время мы потеряли! На Пальме ты сказала, что хочешь понять меня. Вот тебе первый урок, моя дорогая. Оружие и амуниция, которые мы везем повстанцам, важнейшая вещь для революции. Один день задержки может стоить жизни сотням людей.

— Я понимаю, Майлз, очень хорошо все понимаю. Но разве ты сам не видишь, что пользуешься своей занятостью как отговоркой.

— Отговоркой?! Нашла слово! Ты просто делаешь из мухи слона. Честно говоря, мне кажется, что ты ревнуешь меня к работе, потому что, оправившись от ранения, я больше не нахожусь у тебя под каблуком!

Алекс отшатнулась как от пощечины.

— Ты несправедлив ко мне и знаешь это, — проговорила она, едва сдерживая слезы. — Дело не в том, что ты занят, Майлз. Дело в твоих чувствах. На Пальме ты говорил, что любишь меня, да и потом повторял не раз. Если это уже не так, прошу тебя, скажи мне.

— Алекс, сейчас не время…

— Много ли времени надо, чтобы сказать: «Я люблю тебя»?

— Алекс, прошу…

— Довольно водить меня за нос. Скажи, любишь ты меня или нет?

В глазах ее стоял страх, страх и любовь, выражаемая столь открыто, столь явно, что Майлз готов был заплакать от жалости к ней и к себе тоже. Ее глаза блестели от слез, слез отчаяния, и лицо его прояснилось. Он не знал, что и в его глазах стояла боль, источник которой она не могла понять. Майлз заставил себя протянуть руку и коснуться ее лица. Алекс жадно схватила его руку, прижала к своей щеке, губам.

— Ты любишь меня, Майлз? — спросила она, целуя его ладонь.

— Если бы ты только знала как, — пробормотал он.

— Тогда откуда эта стена между нами? — прошептала она. — Почему ты отталкиваешь меня, относишься ко мне так, будто я тебе чужая? Ты не прикасался ко мне с того вечера, как…

— Я знаю! — рявкнул он, и вся его нежность исчезла.

Майлз вырвал руку и отошел в дальний угол комнаты, словно не мог выносить ее близости. Не в силах слова вымолвить от обиды, Алекс поплелась к двери.

— Не понимаю, что с нами происходит, — хрипло сказала она, глядя в пол.

«Господи, — взмолился про себя Майлз, — помоги мне успокоить ее». Как сказать, что и он сам не понимал, что на него нашло. Не желая того, он обижал ее, ранил в самое сердце и не мог остановиться. Как мог он объяснить ей, что чем крепче любил ее, тем более горькой становилась его любовь, отравленная образами, которые выжег в его памяти Диего? Как мог он объяснить ей, что всякий раз, глядя на нее, он видел перед собой не невинного ангела, а развратную красотку, лежащую в объятиях испанца. Жизнь Майлза превратилась в сплошной кошмар. Желание превратилось в проклятие. Раздираемый на части желанием и ненавистью, он потерял себя в этом клубке противоречий. И самое страшное: Майлз знал, что не может взвалить эту страшную ношу на плечи Алекс. Как-то она пережила то, что выпало на ее долю, наверное, спрятала куда-то глубоко внутрь. Сказать ей, что он чувствует, означало бы ранить ее еще больше, а этого Майлз не мог себе позволить. Она не была виновата ни в чем, то, что происходило с ним, касалось только его одного. Майлз лихорадочно соображал, что сказать ей, что придумать, чтобы успокоить ее.

Превозмогая себя, Майлз подошел к Алекс и протянул к ней руки. Не зная, что может означать этот жест, Алекс доверчиво вложила свои руки в его. Когда он притянул ее к себе, она не стала сопротивляться. Все, что ей было нужно, — это почувствовать себя в безопасности, защититься от своих страхов.

— Я люблю тебя, Алекс, — пробормотал он, прижимаясь щекой к ее голове. — Пожалуйста, прости меня за то, что я тебя так сильно обидел.

Алекс подняла голову и посмотрела ему в глаза:

— Я просто хочу понять, что случилось, Майлз.

— Я не знаю, смогу ли объяснить, любовь моя, — начал он.

В душе он почти смеялся над собой, над очевидной бесплодностью своих усилий.

— Я люблю тебя и никогда тебя не брошу, но… видишь ли… Я хочу привести тебя в свой дом, жениться на тебе, и, поскольку мои намерения абсолютно честны, я стараюсь держаться от тебя подальше. — Майлз выдавил из себя смешок, сам удивляясь тому, до какой степени цинизма он дошел. — Наверное, стена, которую я выстроил между нами, единственное, что может удержать меня от того, чтобы заниматься с тобой любовью сутки напролет. — Поскольку Алекс молчала, он, набрав в грудь воздуха, сказал в завершение: — Я хочу тебя, Алекс, но я хочу, чтобы между нами все было как полагается. То есть надо подождать до свадьбы. Я не прощу себе никогда, если испорчу тебе репутацию.