Радость пирата - Беннет Констанция - Страница 64

— Так ты это делаешь из уважения ко мне? — без околичностей спросила она.

— Да.

— Молодую деревенскую акушерку крадет из дома знатный англичанин, преступник и предатель. Затем ее же похищает испанский работорговец, который в свою очередь сбывает ее арабскому принцу, от которого она едва успевает унести ноги. О чьей репутации идет речь, Майлз?

— Алекс…

— Зачем ты пытаешься обмануть меня?

— Это правда.

— Ложь! Надуманная, за уши притянутая ложь! Я не знаю, что произошло, но в силу каких-то причин ты больше не хочешь меня и не можешь набраться духу сказать об этом ясно. Почему, Майлз? Из-за моей подпорченной репутации? Ты чувствуешь себя виноватым и хочешь жениться на мне из жалости? Так?

— Алекс, это неправда. Я люблю тебя.

— Не любишь, — продолжала настаивать она. — Не может человек, который любит, смотреть на меня так, как смотришь ты, когда думаешь, что я не вижу. Почти так же ты смотрел на меня до Пальмы, до первой нашей ночи здесь, в этой каюте. Тот же самый презрительный взгляд, каким ты смотрел на меня тогда, когда Копели сказал, что я шлюха…

Алекс остановилась на полуслове, ошеломленная. Она сама, проведя параллель, нашла ответ на поставленный вопрос. Все стало ясно как день.

— Господи, — простонала она. — Ты не веришь мне… Ты никогда не верил в то, что я не спала с Диего. Ты лгал…

— Алекс!

— Черт! Почему ты не можешь поверить, что он не спал со мной?!

— Потому что я знаю Диего! — заорал Майлз.

Он был почти рад, что Алекс сама вскрыла нарыв. Может, теперь она признается во всем.

— Но ты меня не знаешь, иначе бы ты понимал, что я никогда не смогла бы тебе солгать!

— Алекс, ты думаешь, мне самому хочется чувствовать то, что чувствую? Ты думаешь, мне нравится проводить ночи без сна, не находя себе места от непрошеных картин, встающих перед глазами? Ты думаешь, я хочу представлять вас с Диего, занимающимися всем тем, что в таких животрепещущих подробностях он описывал мне?!

— И поэтому ты больше меня не любишь.

— Не люблю? Боже, конечно же, я люблю тебя! Я бы не мучился так, если бы не любил!

— Но моего слова тебе недостаточно.

В два прыжка он оказался около нее. В отчаянии схватив ее руки, он взмолился:

— Алекс, повтори сначала! Заставь меня поверить в то, что Диего никогда тебя не касался! Заставь меня поверить в это! Прогони прочь эти ужасные видения! Прошу тебя! Прошу!

Пустота… Алекс ничего не чувствовала, кроме зияющей пустоты внутри. Взглянув в его лицо, она поняла, что все потеряно. Майлз сбросил маску, и теперь в его глазах была только боль, боль, от которой и ей становилось больно — больно в прямом смысле, у нее скулы сводило от этой боли, и в этот миг ей стало его жаль даже больше, чем себя.

— Скажи мне, Алекс! Убеди меня! — требовал он, но она, стряхнув его руки, лишь покачала головой.

— Нет, Майлз. Никакие слова не убедят тебя. Насиловал меня Диего или нет, делала ли я все те вещи, о которых он тебе рассказывал, или нет, все это будет стоять между нами всегда. Родера гниет на далеком песчаном берегу, и птицы давно выклевали его глаза, но победил в вашей схватке все равно он. Он преследовал тебя, когда был жив, он преследует тебя и после смерти. Десять лет ты представлял себе вид горящего корабля с телом повешенного на главной мачте друга — и ты никогда не забудешь… это.

— Неправда. Я справлюсь. Мне только нужно время, Алекс. Ты не виновата ни в чем. Я не могу винить тебя…

— Не можешь, но винишь, — отрезала Алекс с горечью.

— Но я не хочу этого, — выдавил Майлз.

— Не хочешь, но винишь, — тихо повторила Алекс.

Она чувствовала себя на удивление спокойно, так, будто вся жизнь вытекла из дыры, оставленной в ее душе. Пораженная этому мертвому спокойствию, она покачала головой.

— Сколько нам осталось до Чарлстона? — спросила она.

— Две недели, может, меньше, — ответил Майлз, не понимая, к чему она клонит.

— Понятно.

Алекс нагнулась, чтобы поднять с пола корзину с недошитым платьем, которое ей уже не суждено надеть.

— Как скоро мы с доктором Копели сможем сесть на корабль, отплывающий в Англию?

— В Англию? Нет, — решительно качнув головой, сказал Майлз. — Я тебя не пущу.

Алекс спокойно подняла на него глаза. Все чувства умерли.

— У тебя нет выбора. Ты сам увидишь, так будет лучше. Ты найдешь себе юную непорочную девицу, достаточно чистую для того, чтобы носить твое имя.

— Александра, не в этом дело, и ты знаешь! — возмутился Майлз, рассерженный тем, что она свела его глубокий душевный надлом к чему-то до пошлости тривиальному.

— Разве? — едко спросила она. — Разве не в этом дело, Майлз? Думай, Майлз, думай. Вспомни тот день, когда мы встретились впервые. Вспомни, как ложь Копели перечеркнула влечение, которое ты стал ко мне испытывать. Ты думал, что я была с другими, и поэтому недостаточно хороша для тебя. Но когда ты понял, что я была девственницей, сразу все стало хорошо! Потом появился Диего, и ты вновь не можешь смотреть на меня.

— Алекс, я сумею справиться с тем, что сделал Диего.

— Когда, Майлз? Через день? Месяц? А потом сколько времени пройдет, прежде чем память вернется к тебе? Может, в брачную ночь, когда ты будешь держать меня в объятиях и думать…

— Довольно! — заорал Майлз.

— Все кончено. И мы ничего не можем сделать, — заключила Алекс и повернулась к двери.

Взявшись за ручку, она подождала немного, надеясь, что Майлз остановит ее, не даст уйти, но позади слышалось лишь его сбивчивое дыхание. Он безуспешно пытался справиться с собой. Не оглядываясь, Алекс открыла дверь и вышла из каюты. Вернувшись к себе, она поставила на стол клетку с Цезарем и, сев на кровать, принялась методично рвать на лоскуты свое небесно-голубое свадебное платье.

Глава 25

Шли дни. Алекс большую часть времени проводила в своей каюте за шитьем. В капитанскую каюту она больше не заходила и, увидев случайно Майлза на палубе, делала все, для того чтобы разминуться с ним. Разумеется, завтраки, обеды и ужины она тоже проводила в одиночестве. За все это время Алекс не пролила ни слезинки. Слез просто не было. Там, где когда-то были эмоции, осталась лишь черная дыра. Она по-прежнему любила его — в этом смысле все осталось, как было. Видимо, он тоже любил ее, но в его глазах она упала с пьедестала, утратив совершенство, а для такого человека, как Майлз, несовершенство было непростительным пороком. Еще бы, ведь он был взращен совершенной парой англичан — совершенной матерью, совершенным отцом, родился от совершенной любви — весь само совершенство, и его женщина должна быть так же совершенна, как он сам.

Алекс попробовала взглянуть на ситуацию глазами Майлза и с удивлением поняла, что не может винить его. То, что Диего пощадил ее, иначе как чудом не назовешь, и если бы Диего действительно делал с ней все то, о чем рассказывал, чувства к ней Майлза были бы легко объяснимы. Какой мужчина захочет женщину, использованную другим мужчиной? В данном случае важно было не то, что она невинна, а то, какой ее видит Майлз. Диего оказался достаточно красноречивым, чтобы вполне убедить Кросса.

Удивительно, как он не сошел с ума от изощренной мучительной пытки испанца. Много лет назад Диего не смог сломить дух Золотого Орла, но на этот раз ему удалось нащупать слабое место врага, и этой ахиллесовой пятой оказалась она, Алекс. Нет, она не в силах была винить его за то, что он любит и ненавидит ее одновременно.

Ее отношение к Майлзу в большей мере диктовалось жалостью, чем обидой. Он действительно любил ее. Она видела это по его глазам, когда случайно встречалась с ним взглядом во время недолгих прогулок по палубе. Его взгляд лишь укреплял ее в мысли о том, что у них с Майлзом нет будущего.

Итак, ей оставалось только смириться. И она шила себе все новые и новые платья из прекрасной материи, купленной Майлзом на Тенерифе. В конце концов, он был ее должником, думала Алекс в особо горькие минуты. Он лишил ее дома, друзей… К тому времени как она вернется в Бриджуотер, пять, а то и шесть месяцев ее жизни окажутся отнятыми. Полгода жизни чего-нибудь да стоят. Не говоря уже о том, что он отнял у нее девственность… Если Майлз не хочет довольствоваться тем, что оставил Родера, почему другой мужчина захочет взять то, что оставил он, Майлз? В эти минуты на Алекс нападала такая злость, что она готова была вырвать у него сердце, но как только она вспоминала его полные боли глаза, злость исчезала. То, что так случилось, не его вина — его беда.