Ленинградский дневник - Берггольц Ольга Федоровна - Страница 14

14

Молитва

Полземли в пожаре и крови,светлые потушены огни…Господи, прости, что в эти дниначала я песню о любви.Слышу стон людской и детский плач,но кого-то доброго молю:там, где смерть, и горе, и зола,да возникнет песнь моя светла,потому что я его люблю.Потому что я его нашлапрежде как солдат, а не жена,там, где горе было и зола,там, где властвовала смерть одна.Может быть, когда-нибудь казнишьтем, что на земле страшней всего, –пусть, я не скрываю – в эти днипожелала я любви его.Матери просили одного –чтобы на детей не рухнул кров;я вымаливала – сверх всего –неизвестную его любовь.Воины просили одного –чтоб не дрогнуть в тягостных боях,я вымаливала – сверх всего –пусть исполнится любовь моя.Господи, я не стыжусь – о нет, –ни перед людьми, ни пред тобой,и готова я держать ответза свершенную свою любовь…1944

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Памяти защитников[1]

Поэма

1В дни наступленья армий ленинградских,в январские свирепые морозы,ко мне явилась девушка чужаяи попросила написать стихи…Она пришла ко мне в тот самый вечер,когда как раз два года исполнялосьсо дня жестокой гибели твоей.Она не знала этого, конечно.Стараясь быть спокойной,строгой, взрослой,она просила написать о брате,три дня назад убитом в Дудергофе.Он пал, Воронью гору атакуя,ту высоту проклятую, откудадва года вел фашист корректировкувсего артиллерийского огня.Стараясь быть суровой, как большие,она портрет из сумочки достала:«Вот мальчик наш,мой младший брат Володя…»И я безмолвно ахнула: с портретаглядели на меня твои глаза.Не те, уже обугленные смертью,не те, безумья полные и муки,но те, которыми глядел мне в сердцев дни юности, тринадцать лет назад.Она не знала этого, конечно.Она просила только: «Напишитене для того, чтобы его прославить,но чтоб над ним могли другие плакатьсо мной и мамой – точно о родном…»Она, чужая девочка, не знала,какое сердцу предложила бремя, –ведь до сих пор еще за это времяя реквием тебе – тебе! – не написала…2Ты в двери мои постучала,доверчивая и прямая.Во имя народной печалитвой тяжкий заказ принимаю.Позволь же правдиво и прямо,своим неукрашенным словомповедать сегодняо самомобычном,простом и суровом…3Когда прижимались солдаты, как тени,к земле и уже не могли оторваться –всегда находился в такое мгновеньеодин безымянный, Сумевший Подняться.Правдива грядущая гордая повесть:она подтвердит, не прикрасив нимало, –один поднимался, но был он – как совесть.И всех за такими с земли поднимало.Не все имена поколенье запомнит.Но в тот исступленный, клокочущий полденьбезусый мальчишка, гвардеец и школьник,поднялся – и цепи штурмующих поднял.Он знал, что такое Воронья гора.Он встал и шепнул, а не крикнул: «Пора!»Он полз и бежал, распрямлялся и гнулся,он звал, и хрипел, и карабкался в гору,он первым взлетел на нее, обернулсяи ахнул, увидев открывшийся город!И, может быть, самый счастливый на свете,всей жизнью в тот миг торжествуя победу, –он смерти мгновенной своей не заметил,ни страха, ни боли ее не изведав.Он падал лицом к Ленинграду.Он падал,а город стремительно мчался навстречу……Впервые за долгие годы снарядына улицы к нам не ложились в тот вечер.И звезды мерцали, как в детстве, отраднонад городом темным, уставшим от бедствий…«Как тихо сегодня у нас в Ленинграде», –сказала сестра и уснула, как в детстве.«Как тихо», – подумала мать и вздохнула.Так вольно давно никому не вздыхалось.Но сердце, привыкшее к смертному гулу,забытой земной тишины испугалось.4…Как одинок убитый человекна поле боя, стихшем и морозном.Кто б ни пришел к нему,кто ни придет –ему теперь всё будет поздно, поздно.Еще мгновенье, может быть, назадон ждал родных, в такое чудо веря…Теперь лежит – всеобщий сын и брат,пока что не опознанный солдат,пока одной лишь Родины потеря.Еще не плачут близкие в дому,еще, приказу вечером внимая,никто не слышит и не понимает,что ведь уже о нем,уже к немуобращены от имени Державыпрощальные слова любви и вечной славы.Судьба щадит перед ударом нас,мудрей, наверно, не смогли бы люди…А он –он отдан Родине сейчас,она одна сегодня с ним пробудет.Единственная мать, сестра, вдова,единственные заявив права, –всю ночь пробудет у сыновних ногземля распластанная,тьма ночная,одна за всех горюя, плача, зная,что сын –непоправимо одинок.5Мертвый, мертвый…Он лежит и слышитвсё, что недоступно нам, живым:слышит – ветер облако колышет,высоко идущее над ним.Слышит всё, что движется без шума,что молчит и дремлет на земле;и глубокая застыла думана его разглаженном челе.Этой думы больше не нарушить…О, не плачь над ним – не беспокойтихо торжествующую душу,услыхавшую земной покой.6Знаю: утешеньем и отрадойэтим строчкам быть не суждено.Павшим с честью – ничего не надо,утешать утративших – грешно.По своей, такой же, скорби – знаю,что, неукротимую, еесильные сердца не обменяютна забвенье и небытие.Пусть она, чистейшая, святая,душу нечерствеющей хранит.Пусть, любовь и мужество питая,навсегда с народом породнит.Незабвенной спаянное кровью,лишь оно – народное родство –обещает в будущем любомуобновление и торжество.…Девочка, в январские морозыприбегавшая ко мне домой, –вот – прими печаль мою и слезы,реквием несовершенный мой.Всё горчайшее в своей утрате,всё, душе светившее во мгле,я вложила в плач о нашем брате,брате всех живущих на земле……Неоплаканный и невоспетый,самый дорогой из дорогих,знаю, ты простишь меня за это,ты, отдавший душу за других.Апрель – май 1944