Пирамида - Бондаренко Борис - Страница 55

Увидев их, Светлана улыбнулась, но как-то нехотя, словно по обязанности, и молча принялась раздевать Игорька. Она не спрашивала, где Ольф, и Дмитрий сам сказал:

— Ольф немного задержится, нужно кое-что посчитать.

— Он же вчера говорил, что вся работа закончена, — с раздражением сказала Светлана.

— Мы сами так думали, но вдруг вылезла одна бяка, — сказал Дмитрий, отводя от нее глаза.

— И этой бякой, конечно, кроме него, больше некому заняться…

— Ну, не совсем так, — уклончиво ответил Дмитрий. — Просто он сделает это лучше и быстрее.

— Ну, еще бы…

Светлана молча ходила по комнате, резко хлопала дверцами шкафа, лицо у нее было злое. Дмитрий смотрел на нее и с трудом верил тому, что это и есть та самая робкая девочка, которую они с Ольфом увидели впервые шесть лет тому назад на балтийском побережье. Светлана после родов заметно пополнела, стала красивее и в первый год замужества выглядела счастливейшей из смертных. А что случилось потом? — не раз задавал себе вопрос Дмитрий. Улыбалась Светлана все реже, все чаще в ее голосе прорывались злые нотки, все чаще Ольф приходил к нему по вечерам невеселый… Вот и сейчас — то ли не верит Светлана, что ему нужно было остаться на работе, то ли считает, что не важно, где он и что делает, а важно то, что его нет…

— Ему действительно очень нужно было остаться, — мягко сказал Дмитрий. — Ты же знаешь, что значит для нас этот эксперимент. А ведь он отвечает за всю организационную и техническую сторону опыта.

Светлана промолчала, и Дмитрий подумал, что для нее все это пустые слова, она просто не представляет, что такое работа Ольфа. Наверно, все было бы значительно проще, если бы она хотя бы приблизительно знала, чем он занимается. Но все эти нагромождения формул и уравнений для нее — сплошная бессмыслица.

Светлана трижды пыталась поступить в институт, в последний раз ей не хватило всего одного балла, — и потом, видимо, смирилась со своей неудачей. Сейчас она работала техником на вычислительном центре, занималась в основном набивкой и проверкой перфолент — занятие нудное и неинтересное…

— Ну, я пойду, — Дмитрий поднялся.

— Спасибо за Игоря… Ты уж извини, что я… так встречаю тебя, я не совсем здорова. — Светлана виновато посмотрела на него. — Настроение такое…

— Ну что ты… я понимаю.

До приезда Аси оставалось еще сорок минут, но Дмитрий все-таки пошел на станцию. Ходил по платформе, часто смотрел на стрелки вокзальных часов, дергающихся с отчетливым сухим стуком.

Ася не приехала. Не было ее ни в четвертом вагоне, ни в соседних. Дмитрий торопливо пошел в конец платформы — Аси не было и там. Следующая электричка приходила почти через полтора часа, и он спрыгнул с высокой платформы на пути и пошел домой напрямик, через пустырь, щурясь от закатного апрельского солнца.

45

Когда он пришел к себе, то увидел в передней ботинки Ольфа, а затем и его самого, торопливо вышедшего навстречу.

— А где Ася? — спросил Ольф.

— Не приехала.

— Почему?

— Откуда я знаю.

— Наверно, просто опоздала на электричку.

— Может быть, — вяло согласился Дмитрий, закурил и сел в кресло.

Ольф прошелся по комнате и спросил, искоса взглянув на него:

— Мне уйти?

— Сиди, бога ради, — с раздражением сказал Дмитрий. — Сам скажу, если надо будет… Посчитал?

— Да.

— Ну и что?

— То же самое, что и было, разумеется, — усмехнулся Ольф. — А ты все еще не перестаешь удивляться, почему я это делал?

— При чем тут «удивляться»? Просто считаю, что не надо было делать — и все.

— Теперь-то и сам вижу, что не надо было. Но, понимаешь, ночью проснулся и подумал — вдруг что-то упустили? И все — сна ни в одном глазу. — Ольф помолчал и вдруг спросил: — Ты знаешь, почему я бросил летать?

— Ну как почему? Ты же сам говорил, что увлекся физикой, поэтому и ушел из авиации.

— Верно, говорил, и в общем-то это правда. Но летать я бросил не поэтому… Помнишь, ты как-то спрашивал, не хочу ли я снова летать?

— Помню.

— Я сказал тогда, что уже не хочу, что физика куда интереснее. Вранье все это. Физика, конечно, интереснее, но летать до сих пор хочется, да так, что по ночам уже сотни раз снилось, что летаю. Тот, кто хоть раз самостоятельно в воздух поднялся, на всю жизнь этим отравлен. И летать я бросил не по своей воле… Понимаешь, какая история была… Мне до выпуска меньше года оставалось, я уже давно самостоятельно летал. И, надо сказать, летал неплохо, был в училище не на последнем счету… И приключилось однажды со мной вот что: пошел я на посадку, уже выпустил шасси и закрылки — да и задымился, а потом и загорелся самым что ни на есть натуральным синим пламенем…

Дмитрий с удивлением взглянул на него. Ольф усмехнулся:

— Что, не ожидал, что и со мной могло приключиться… нечто серьезное?

— Ну что ты… Просто… неожиданно как-то. Почему же ты раньше ничего не рассказывал?

— Погоди, сейчас поймешь… Когда я понял, что запахло жареным, первая мысль, как и у всех в подобных случаях, — катапультироваться. Да тут же, слава богу, сообразил, что поздно — высоты не хватает, да и нельзя — аэродром прямо по курсу, а там — самолеты, заправщики… Хорошо хоть, что первой-то мыслью была именно та, что поздно, а то, чего доброго, тут же и надавил бы на катапульту, благо она под рукой. А упади такая головешка на аэродром — салют был бы отменный… Да и меня, пожалуй, пришлось бы по частям собирать… Ну, а раз не катапультироваться, остается одно — садиться. На «МИГе» это и вообще-то задача непростая, особенно для нас, зеленых, — скорость все-таки внушительная, почти триста километров в час. А тут еще и двигатель пришлось выключить, чтобы не взорваться. Сделал я это как-то автоматически, однако гореть продолжаю. Дым прямо в фонарь валит, видимость плохая… Вся трудность была в том, что планировать приходилось аккуратненько в начало полосы. Не дотянешь — на лес грохнешься; перетянешь — с полосы вылетишь и такого козла дашь, что самолет на кусочки развалится и ты вместе с ним. Ну конечно, и мимо полосы, на грунт, садиться тоже не рекомендуется — эффект был бы тот же…

Говорил Ольф спокойно, словно пересказывал содержание какой-то книги.

— Поскольку я, как видишь, остался жив-здоров, отсюда следует, что задачу эту мне выполнить удалось. Даже, как говорили, блестяще выполнил. А вот как — этого я и сам рассказать не могу. Ничего не помню… То есть помню, конечно, все движения, а вот почему орудовал ручкой и педалями именно так, как нужно было, не знаю. Видно, очень мне жить хотелось, если все мои знания и небогатый летный опыт сами собой в эти единственно нужные движения вылились…

В общем, сел я аккуратненько в самом начале полосы, прокатился до конца и, естественно, стал фонарь сбрасывать. А он не сбрасывается. Я решил, что его заклинило. Оглядываюсь и вижу, как катится ко мне орава красных машин, пожарных да санитарных… И так медленно катится… Потом-то мне сказали, что полтора километра они всего за одну минуту одолели. А мне казалось, что они не едут, а ползут. Смотрю на них и думаю: успеют — не успеют? Взорвусь или нет? И пока они тушили меня, все об этом же и думал — успеют или нет? Успели… А когда потушили и полезли ко мне, я без всякого труда сбросил фонарь и сам попытался вылезти, да не тут-то было — ноги не держат. Вытащили меня… Оказывается, когда я в первый раз фонарь пытался сбросить, то замок не в ту сторону давил… Интересно, да? — Ольф прищурился сквозь дым сигареты.

— Куда уж интереснее…

— Слушай дальше, это только присказка… Ну, походил я с неделю в героях, для проформы полежал в госпитале, снова на комиссию — к полетам годен. В первый полет пошли, как и полагается, на спарке, вдвоем с инструктором. Есть в авиации такое мудрое правило — после перерыва в полетах даже опытных асов сразу одних не выпускают, обязательно «вывозка» с инструктором. Все шло хорошо — поднялись, прогулялись в зоне и пошли на посадку. Инструктор сзади сидит, помалкивает… И вот когда оставалось высоты всего метров пятьдесят, показалось вдруг мне, что сесть я не смогу, обязательно грохнусь. И вместо того чтобы садиться, я ручку на себя, вверх, подальше от земли, даже обороты двигателя не прибавил, и чуть мы не повисли на деревьях, хорошо, что инструктор сразу сориентировался, взял управление на себя. Но садиться все равно уже было поздно, пошли на второй круг. И опять то же самое, тут я уже заранее сказал инструктору, что не смогу, и он сел сам… Отправили меня на месяц в санаторий, потом снова комиссия — годен. Опять, разумеется, на спарке пошли, но я ужа не то что сесть, но и взлететь толком не сумел, тут же мы и вернулись… После этого меня и комиссовали… Понял, к чему я все это рассказал?