Пирамида - Бондаренко Борис - Страница 56

— Примерно.

— Ну, так я тебе точно скажу, а не примерно. Если сейчас мы погорим — ой, плохо мне будет, Димка… Ты-то поскулишь малость и снова за что-нибудь возьмешься, а я — не знаю… Как бы снова, как после той посадки, мне хребет не переломило…

— Зря ты так.

— Зря, конечно, — согласился Ольф, — а что делать… Не думать об этом не могу. Вот как-то собрал я воедино все свои грешки в работе — скверная картина получается. Почему-то все так выходило, что очень уж быстро я лапки кверху подымал. Вспомни хотя бы ту нашу общую работу в университете? А потом — почему один не сумел работать? Да и тут уже сколько раз мне казалось, что все завязли по уши, караул кричать надо… Да ты-то не закричал и кричать не думал. И тогда, с первой работой, на мою панику не поддался и один превосходно продолжал работать…

— Что толку, все равно пришлось бросить.

— Утешить меня хочешь? — Ольф прищурился. — Ты брось это. Я уверен, что, если бы ты тогда не держался до последнего, и теперешней нашей работы не было бы. И вот сейчас: разве ты, в принципе, не допускаешь возможности неудачи? Допускаешь, конечно, но ведь это не пугает тебя. А меня пугает, да так иногда, что в холодный пот кидает.

— Неудачи не будет, Ольф.

— Дай-то бог… А ведь здорово будет, если все получится как надо, а, Димка? — оживился Ольф. — Это ведь будет работенка по крупному счету, а?

— Не знаю. Наше дело — закончить ее, а оценить всегда кому найдется.

— Ишь ты, — совсем развеселился Ольф. — Оценят, конечно, как же без этого… А что Шумилов фактически свернул свою работу — тоже не знаешь?

— Нет, — с удивлением посмотрел на него Дмитрий. — А ты откуда знаешь?

— Встретил Виктора Балашова, долго мы с ним гутарили… Очень уж он интересовался, как у нас дела. По-моему, просто жалеет, что тогда к нам не перешел… А под конец и проговорился, что с самой зимы, как отчет защитили, занимаются всякой мелочью, проверяют старое, а вперед — ни шагу, и похоже, что уважаемый Николай Владимирович просто не знает, куда дальше двигаться… Тебе не кажется, что это капитуляция?

— Ну почему же обязательно капитуляция…

— По-моему, он просто ждет, чем у нас все закончится.

— Возможно. Ну и что?

— Да ничего. Нехорошо, конечно, радоваться беде ближнего, но я, грешным делом, доволен этим. Конец-то закономерный… Что ты все на часы смотришь? Пора Асю встречать?

— Да.

— Ну иди. А что ты заикался насчет того, чтобы завтра отправиться куда-нибудь?

— Не мешало бы.

— Может, шашлычок сотворим?

— Можно.

— Тогда я с утра на базар сбегаю, а вино — твоя забота.

— Ладно.

46

Снова, как и полтора часа назад, я расхаживал по платформе и боялся, что Ася не приедет и с этой электричкой. Но она приехала. Ее почти вытолкнули из вагона. Я подхватил сумки, оттащил их в сторону, повернулся к Асе и обнял ее.

— Что случилось?

— Опоздала на электричку. — Она виновато посмотрела на меня. — Всего на полминуты. Так обидно было, что я чуть не расплакалась.

Мне показалось, что она и сейчас может расплакаться, такое несчастное и усталое было у нее лицо. Тушь на ресницах у нее начала расплываться, и я вытер ее глаза своим платком.

— Ну, пойдем.

По лестнице Ася поднималась так медленно, что я взял обе сумки в правую руку (опять эти сумки!), а левой поддержал ее за плечи и спросил:

— Ты не больна?

— Нет, просто очень устала.

После поездки в Англию работы у Аси стало намного больше. И уже не в первый раз приезжала она такая измученная. Я пытался уговорить ее отказаться от части нагрузок, но Ася только качала головой:

— Нельзя, Дима. Меня ведь для этого и посылали в Англию.

— А так можно? — Я начинал злиться. — Кончится тем, что ты свалишься.

— Не свалюсь.

Настаивать я не мог — я хорошо понимал ее.

Ася небрежно, нога о ногу, сбросила туфли, прошла к креслу и почти упала в него. Я включил газ и стал набирать воду в ванну. Ася сидела, закрыв глаза, и я сказал:

— Не засыпай.

— Не буду, — она чуть приоткрыла глаза и тут же снова закрыла их.

Ася пошла в ванную, а я стал разбирать ее сумки. Там, кроме продуктов, обычных журналов и контрольных, оказался сверток с детской одеждой. Я развернул его и никак не мог понять, для кого это, и за ужином спросил у Аси. Она смутилась и замешкалась с ответом.

— Для ребятишек из пятнадцатой квартиры, — наконец сказала она, опуская глаза.

— Из пятнадцатой квартиры? — переспросил я, пытаясь вспомнить, кто там живет. — Почему именно для них?

— Ты знаешь, кто там живет?

— Понятия не имею.

У меня было довольно смутное представление о жильцах своего подъезда. Я здоровался с ними при встрече, на том мое общение и ограничивалось.

— Там живет дворничиха с четырьмя детьми, — нехотя стала рассказывать Ася. — Младшему три года, старшему — одиннадцать. Муж — профессиональный алкоголик, по полгода не работает, лечится в больницах или отсиживает, помощи от него — никакой. Ребята все такие боевые растут, в обиду себя никому не дают. Но ходят в таком старье, все чиненое-перечиненное… Вот сегодня я и решила купить им что-нибудь. Не знаю уж, как она примет это…

Мы оба надолго замолчали — и думали, наверное, об одном и том же. О том, чтобы завести ребенка, мы говорили уже не однажды, и каждый раз получалось, что сделать это в ближайшее время никак не удастся. У Аси после этих разговоров всегда портилось настроение, она виновато поглядывала на меня, а мне тоже бывало несладко. Однажды Ася оказала чуть не плача:

— Если ты очень хочешь, давай сейчас…

— Ну что ты, — принялся я торопливо успокаивать ее, — это не к спеху, просто я боюсь, что потом тебе трудно будет рожать…

Я еще долго успокаивал ее и договорился чуть ли не до того, что мне вообще не хочется ребенка. Она только повела плечом и замолчала, а я дал себе слово больше даже не заикаться об этом. От того разговора у нас обоих остался неприятный осадок, словно мы в чем-то обманывали друг друга. Я знал, что дело не только в том, что Асе будет сложно по меньшей мере на год бросить работу. Мучило ее и другое — она все еще думала о том, что мне совсем не так хорошо с ней, как я пытаюсь показать, и не хотела связывать меня. Она никогда прямо не говорила об этом, но ее опасения порой невольно проскальзывали в интонациях, взглядах, а особенно — в письмах из Англии. Я и сам боялся говорить с ней об этом и нередко ловил себя на том, что действительно слишком уж стараюсь показать, как у нас все хорошо, а она мгновенно улавливала малейшие нотки фальши в моем голосе и, в свою очередь, старалась не показывать мне этого. Получался какой-то заколдованный круг — я часто замечал, что говорю с Асей не так, как мне хочется, а выбираю слова, чтобы ненароком не упрекнуть ее в чем-нибудь, а она тут же чувствовала это и, кажется, еще больше убеждалась в справедливости своих опасений… Однажды я даже подумал: есть что-то неестественное в том, что за четыре года нашей совместной жизни у нас не было даже пустяковой ссоры… А впрочем, какие там четыре года? Вряд ли наберется и один…

И сейчас Ася низко склонилась над тарелкой, пряча от меня лицо, и я обругал себя и подумал, что не надо было мне молчать после рассказа о дворничихе и хотя бы сейчас нужно найти какие-то слова, чтобы успокоить ее. Но я просто не знал, что сказать ей — так, чтобы все получилось естественно. И промолчал до самого конца ужина, а потом сказал:

— Иди ложись, я сам все уберу.

— Хорошо, — сказала она таким подавленным голосом, что я испугался, положил ей руку на затылок, заставил посмотреть на меня и заговорил чересчур уж бодрым тоном:

— Ты что, Асик? Не вешай нос, женка, отдохнешь, отоспишься, а завтра грандиозный шашлык будет, Ольф грозился целого барашка купить…

Ася вздохнула, молча поцеловала меня и вышла.

Наверно, мне надо было сразу пойти вместе с ней. Но я принялся убирать со стола, вымыл посуду, еще несколько минут стоял под душем. И когда стал ложиться, то увидел, что Ася уже спит. На секунду обида кольнула меня, но я тут же сказал себе, что она слишком устала, и осторожно лег рядом.