Мать-Земля - Бордаж Пьер - Страница 73

Часовые не знали, как себя вести. Они, как и остальные, знали, что мятежники были нежелательными гостями на Жер-Залеме, но не получили никаких прямых указаний на их счет. Сан-Франциско был изгнанником, но им не хотелось открывать огонь по одному из сорока князей избранного народа.

– Пусть один из вас отправится предупредить великих абинов о моем возвращении! – громко произнес Сан-Франциско, ступив на лед.

– Невозможно, князь! Они на утренней службе! – ответил один из часовых.

– В таком случае ведите меня в храм Салмона!

– Но, князь…

Часовой замолчал, понимая бесполезность протеста. Вокруг князя американцев стояли двадцать жерзалемян, сжимавших рукоятки мечей. Ребенок и два гока стояли чуть позади, у основания трапа. Хотя с наступлением дня температура поднялась на двадцать градусов, их губы посинели, они дрожали и клацали зубами.

У часовых было превосходство в численности и вооружении, но ни один из них не был готов пожертвовать собой за несколько дней до прилета космин и отказаться от шанса попасть в светоносный Жер-Залем.

– Ты знаешь дорогу, князь. И не нуждаешься в нашей помощи, чтобы добраться до храма, – произнес один из них.

– Кого вы высматриваете? – спросил Сан-Франциско. – Первых космин?

– День близится, и мы следим за появлением первых признаков прилета небесных странниц…

Сан-Франциско кивнул:

– Песнь космоса, светлые ветреные зори, танец комет…

– Вижу, вы не забыли сураты Новой Библии, князь…

Часовые отодвинулись, давая проход небольшому войску. Их никто не сможет упрекнуть в пролитии крови в эти благословенные дни славы и всепрощения. Ни один из них не установил связи между ребенком-гоком и маленькой пророческой суратой из Книги Космин: «Песне космоса, светлым ветреным зорям и танцу комет будет предшествовать приход невинного ребенка, явившегося из дальних стран, ребенка, который одной силой любви победил безжалостных хищников великой пустыни…»

Ледяные туннели с расположенными на равных расстояниях массивными деревянными дверьми – улицы города Элиан и входы в жилища, уточнил Москва, – были пустынны и тихи. Жек, Марти и Робин де Фарт, чьи сапоги не имели специальных подметок, передвигались маленькими осторожными шажками. Они тратили энергию на поддержание равновесия, поскольку наклонные туннели могли в любой момент превратиться в опасную, скользкую дорожку. Иногда они проходили мимо квадратных столбов, внутри которых виднелись ужасающие лица с широко открытыми глазами и безжизненные тела.

Жек спросил Москву, почему этих людей замуровали в лед, но черты жерзалемянина посуровели и он не снизошел до ответа. Ватная тишина, царившая в галерее, поглощала шум шагов и голоса. После часа ходьбы они вышли на площадь, в центре которой высилось квадратное здание, окруженное ярко освещенными столбами с нетронутыми трупами женщин и искалеченными трупами мужчин внутри. Жеку было неприятно видеть эти статуи мертвецов, часть которых была окружена красным облачком.

– Ториаль, – прошептал Сан-Франциско. – Зал ассамблей… Он старался сдерживать себя, но возвращение на Жер-Залем и в город Элиан переполняло его переживаниями. На «Папидуке» он двадцать лет странствовал от мира к миру, но так и не забыл родной планеты, страны льдов и снегов, где вырос, играл, дрался, где полюбил. Увидев фасад и монументальные врата Ториаля, внутри которого часто спорил со Старейшиной и тридцатью девятью князьями избранного народа, он вдруг понял, что Единый Творец и прислуживающие ему боги отправили его в изгнание с единственной целью – помочь принцу гиен исполнить свою судьбу. Он не задавал вопросов, действовал по велению сердца, но голова теперь осознала, что первостепенной миссией его существования, его долгом было отвести Жека в цирк Исхода до появления космин. Ему надо было любыми средствами убедить абинов дать маленькому анжорцу место в чреве небесной странницы. Для себя он ничего не требовал, кроме возвращения Феникс, с которой расстался, когда ей еще не было шестнадцати лет. Сердце подсказывало ему, что она его не забыла.

Они обогнули массивный Ториаль, вышли на широкую аллею и направились к храму Салмона, на огромной паперти которого теснились тысячи жерзалемян.

– Те, кому не хватило места внутри храма, – уточнил Москва. Здание ассамблей было достаточно изящным, но по сравнению с храмом Салмона казалось тяжелым и грубым.

– Какое чудо! – воскликнул Робин де Фарт. – Как вы считаете, Марти? Я же говорил вам, что Жер-Залем стоит посетить…

Марти кипел от негодования. Невыносимый холод проникал в ноги, руки, во все тело, наливая нечувствительные мышцы тяжестью. Он вспоминал о жарких поцелуях ветра второй сиракузской ночи, нежных ласках Розового Рубина и Солнца Сапфир, об ароматах, висящих над улицами Венисии. Он спрашивал себя, что заставляло людей вести суровую жизнь внутри ледника. Он искоса посматривал на Жека, который, судя по бледности щек и синеве губ, промерз не меньше его. Демон без устали караулил момент, когда маленький анжорец останется в одиночестве. Пока возможность устранить его ни разу не предоставилась. Жек всегда находился в сопровождении одного или нескольких взрослых. Необъяснимое исчезновение Монреаля ничего не изменило. Устами Марти демон пытался уверить других, что исчезнувший случайно открыл люк нижнего трюма. Жерзалемяне не верили в трагическую небрежность Монреаля, который был опытным пилотом из племени канадцев, но, к счастью для Марти, никто не догадался обыскать каюту сиракузянина. К тому же перелет длился всего двое суток, иначе вонь в крохотном закутке вскоре стала бы невыносимой.

– Как тебе нравится храм наших жерзалемских друзей, Жек? – повторил Робин де Фарт.

Ему хотелось разделить свое восхищение с кем-то, а поскольку Марти выказывал полное равнодушие, он обратился к Жеку, чья голова едва виднелась из-за поднятого воротника шубы.

– Красиво, – сказал мальчуган.

Короткое, но откровенное мнение. Гармоничное величие храма восхитило его, даже потрясло. Высокие стены с многочисленными арками или аркадами вздымались на двухсотметровую высоту. Ему казалось, что округлая вершина центрального купола и стреловидные боковые башни с кружевными крышами словно пронзали толстый слой льда. Кроме скульптур, обрамлявших монументальный портал, виднелось множество шестиугольных ниш со сценами из Новой Библии, чьи миниатюрные, точеные персонажи были столь же прекрасны, как и хрустальные произведения ремесленников Анжора. Яркий свет вращающихся прожекторов выхватывал из тьмы великолепные геометрические узоры в ледяной мозаике, заменявшей витражи классических религиозных строений.

– Истинный шедевр! – восхищался Робин де Фарт со слезами на глазах.

Старый сиракузянин сожалел, что Сан-Франциско запретил ему пользоваться маленьким голографическим регистратором, единственным предметом, который он спас из всего научного и книжного наследия, оставленного в каюте «Папидука». Жерзалемяне не имели права лишать человечества единственного свидетельства их истории и мастерства.

Глаза Жека, уставшие созерцать величественный храм, перешли на Робина. В корабле Глобуса он пытался рассказать старику о странном поведении Марти, но тот немедленно сменил тему разговора, словно категорически отказывался слышать малейшее осуждающее слово о своем сопланетянине. Жек понял, что Робин страдал от той же нехватки привязанности, что и видук Папиронда, и тщательно избегал того, чтобы его поздняя отеческая любовь к Марти была поколеблена. Люди были готовы идти на любое безумство, чтобы выразить всю силу своей любви. Жек попытался довериться Сан-Франциско, но ему ни разу не удалось остаться один на один с бывшим помощником видука, которого постоянно окружали соратники. Поэтому он избрал иную тактику поведения, стараясь не оставаться наедине с чудовищем, прятавшимся в Марти.

– Князь Сан-Франциско! Князь-изгнанник! – раздался чей-то вопль.

Головы жерзалемян, стоявших вне храма, разом повернулись к маленькому войску, поднимавшемуся по ступеням паперти.