Александр Солженицын. Гений первого плевка - Бушин Владимир Сергеевич - Страница 94

94

С этим словом мы повсюду дома,Нет у нас ни черных, ни цветных…

А попробуй-ка сейчас сунуться с этим словом хотя бы к Лужкову, мужу миллиардерши Батуриной, или Грызлову, герою «Норд-Оста», или к Слизке, влюбленной в Буша и в Аяцкова, или к помянутым Тен Ен Таку и Махмудову. Они тебе объяснят, белый ты или черный.

Но сурово брови мы насупим,Если враг захочет нас сломать, —Как невесту, Родину мы любим,Бережем, как ласковую мать.

А тут что не так? Это вы, Солженицын, как только враг вознамерился сломать нас, тотчас оказались в тыловом городке Морозовске, и там, насупив брови, преподавали школьникам астрономию, а на фронте объявились лишь в мае 43-го. Но тысячи и тысячи ваших ровесников к тому времени уже полегли, защищая Родину-мать.

5

«Список Исааковича» продолжается так: «Тут — и Матвей Блантер, и братья Покрасс: „Если завтра война“, а еще раньше знаменитый „Марш Буденного“ (там же). Начнем с конца. Чем вам, эстет сермяжный, не нравится „Марш“, если он знаменитый, и не просто, а всенародно и восторженно знаменитый в 20-е годы? Может, из-за этих строк:

Буденный — наш братишка.С нами весь народ.Приказ голов не вешатьИ глядеть вперед!Ведь с нами Ворошилов,Первый красный офицер.Сумеем кровь пролить За СССР.

Да, можно предположить, что именно здесь все особенно ненавистно Солженицыну. Во-первых, Ворошилов тут назван — в 20-е годы! — офицером, и это оплеуха эстету, ибо он божился, что слово «офицер» было под запретом, что за него чуть ли не срок давали. Во-вторых, своей крови за СССР Исаакович, разумеется, не пролил ни капли, а чужую — случалось. Так, однажды, чтобы только угодить начальству, опасаясь, как бы оно вдруг не попрекнуло, приказал солдату Андреяшкину восстановить под обстрелом порванную связь, т.е. послал на верную смерть, и тот из-за холуйства своего командира перед начальством «сумел пролить кровь за СССР», погиб.

О песне «Если завтра война» (1937) пишет: «благодушно-успокоительная, как мы моментально разобьем врага». Ну хоть бы раз правду сказал, козел!.. Какая благодушность, какая успокоительность, если в ней говорилось, что война может разразиться в любой час — если не сегодня, то завтра — и что к этому надо быть заранее готовым:

Если завтра война,Если завтра в поход —Будь сегодня к походу готов!

Больше того, в песне звучал призыв даже не дожидаться, когда враг завтра нападет, а уже сегодня:

Поднимайся, народ, собирайся в поход,Барабаны, сильней барабаньте!Музыканты вперед! Запевалы вперед!Нашу песню победную гряньте!

И нет в ней ни слова о «моментальности разгрома» врага, но есть твердая уверенность в конечной победе: «Мы врага разгромим». Это и произошло.

Из песен М. Блантера дремучий ревизор не посмел назвать ни одну песню, а лишь поставил его в один ряд с коллегами: «Сколько же они все (!) настукали оглушительных советских агиток в оморачивание и оглупление массового сознания — начиняя головы ложью и коверкая чувства и вкус» (там же, с. 321). Господи, и этот фабрикатор несъедобщины, настукавший ее в десятках томов, еще лепечет о вкусе!..

Блантер около двадцати песен написал на слова гениального Михаила Исаковского, только по недоразумению не зачисленного Солженицыным в евреи. Так что, их «Катюша», облетевшая весь мир, ставшая в годы войны гимном итальянских партизан, это советская агитка? А их же «Летят перелетные птицы» — «начинка голов ложью»?

Пускай утопал я в болотах.Пускай замерзал я во льду,Но если прикажешь ты снова,Я все это снова пройду…

К Солженицыну это никакого касательства не имеет. Не утопал он и не замерзал, порой в землянке жена была под боком, грела. И прошел он далеко не «все это», что выпало народу. А уж о готовности «снова пройти» и говорить смешно.

Вспомним, наконец, и это:

Враги сожгли родную хату,Сгубили всю его семью.Куда ж теперь идти солдату,Кому снести печаль свою?Пошел солдат в глубоком гореНа перекресток двух дорог,Нашел солдат в широком поле,Травой заросший бугорок.Стоит солдат — и словно комьяЗастряли в горле у него.Сказал солдат: «Встречай, Прасковья,Героя — мужа своего…Готовь для гостя угощенье,Накрой в избе широкий стол, —Свой день, свой праздник возвращеньяК тебе я праздновать пришел…»Никто солдату не ответил,Никто его не повстречал,И только теплый летний ветерТраву могильную качал.Вздохнул солдат, ремень поправил,Раскрыл мешок походный свой,Бутылку горькую поставилНа серый камень гробовой.«Не осуждай меня, Прасковья,Что я пришел к тебе такой:Хотел я выпить за здоровье,А должен пить за упокой.Сойдутся вновь друзья, подружки,Но не сойтись вовеки нам…»И пил солдат из медной кружкиВино с печалью пополам.Он пил, солдат — слуга народа,И с болью в сердце говорил:«Я шел к тебе четыре года,Я три державы покорил…»Хмелел солдат, слеза катилась,Слеза несбывшихся надежд,И на груди его светиласьМедаль за город Будапешт.

И это — ложь, агитка, оглупление, коверкание чувств и вкуса? Примерно так же сочла Вера Инбер при публикации стихотворения в «Знамени» и разнесла его: «Это что за слеза несбывшихся надежд? Откуда она у солдата-победителя?» — строго вопрошала известная своим высоким родством дама. В результате несколько лет песню могли петь и пели только безногие инвалиды войны в поездах…

Можно себе представить, каким мучением для Солженицына был недавний концерт Дмитрия Хворостовского на Красной площади. Поди, и корчился, и ногами топал, и волосы из бороды рвал. Ведь из уст великого певца взметнулись и полетели с Красной площади по всей стране и пронеслись по всему миру и «Катюша» Исаковского — Блантера, и «Моя Москва» Лисянского — Дунаевского, и «Журавли» Гамзатова — Френкеля, и «Подмосковные вечера» Матусовского — Соловьева-Седого, и «Случайный вальс» Долматовского — Фрадкина, и другие прекрасные советские песни, упоминавшиеся нами…