Дело жадного варвара - Ван Зайчик Хольм - Страница 41

Дело было сделано.

Баг облегченно вздохнул.

– Ну что? – подняв голову, спросил Богдан. – Как там?

– Порядок! – улыбнулся Баг, подстраивая аппаратуру; откинул экран «Керулена». – Сейчас проверим.

– Все-таки некрасиво, что мы ее не взяли обратно в повозку, – запоздало принялся расстраиваться Богдан.

– Ей, конечно, до смерти интересно, что тут будет, – примирительно ответил Баг. – Но, во-первых, мы можем проездить целый день, а то и всю ночь караулить в зоне слышимости, а во-вторых, нам может срочно потребоваться обсудить тот или иной связанный с расследованием вопрос, что при ней делать несообразно.

– И, в-третьих, Фирузе в ее положении не следует оставлять надолго одну, – вздохнув, закончил Богдан.

Внутри повозки отчетливо хлопнула дверь и коротко тренькнул звонок входного колокольчика. Потом раздались шаги.

– Что угодно преждерожденному?

Продавец.

Ландсбергис спросил пачку ароматического табаку. Голос его раздавался громко и отчетливо – видимо, Жанна всадила булавку куда-то в воротник.

– Ты записываешь? – от волнения сглотнув, спросил Богдан. Ему вдруг нестерпимо захотелось пить. – Все надо записать. Все его разговоры.

– А как же, еч Богдан! – отвечал Баг. – Еще бы я не записывал! Даже наш Учитель Конфуций говорил: «Благородный муж лишь записывает и передает то, что говорили совершенные мужи древности…».

– «…И тем умножает гармонию мира», – закончил Богдан и нервно рассмеялся.

Ландсбергис между тем купил свой табак, поинтересовался ценами на трубки из вишневого дерева, минут пятнадцать обстоятельно и неторопливо беседовал с продавцом о преимуществах трубок с длинными мундштуками перед трубками с мундштуками короткими, а затем покинул лавочку.

– И куда его теперь понесло? Мы его не потеряем? – заволновался Богдан.

– Обижаешь, напарник… – Баг вызывал на экран «Керулена» схематическую карту Александрии, по которой маленькой красной точечкой двигался Берзин. – Куда он от нас денется…

Некоторое время не происходило ничего существенного.

Богдан, на минутку выскочив из повозки, купил себе мангового сока и выпил его.

Баг выкурил полпачки «Чжунхуа».

«Керулен» послушно записывал дыхание и шаги.

По крыше цзипучэ снова забарабанил мелкий дождь, и снова пришлось включить дворники. Надежды на то, что сильный ветер разнесет тучи, пока не оправдывались.

Позвонила Жанна и сообщила Богдану, что она благополучно добралась до дома, что Фира чувствует себя хорошо, отдохнула и снова продолжает собираться, и что Ландсбергис, по его словам, бывал в Париже. Он пытался назначить мне свидание около Медного Всадника, всучил свою визитную карточку, ах, как это все интересно, дорогой! Как захватывающе! Я сделала все как надо, да? Вам его теперь слышно? Какой ужасный у него одеколон! Ты когда домой сегодня вернешься? Фирюзе будет учить меня готовить пилав!

Ландсбергис между тем в одиночестве шлялся по улицам.

– Этак он весь день будет прогуливаться, – нетерпеливо сказал Богдан.

– Ну, напарник, – ехидно отвечал ему Баг, гася в откидной пепельнице окурок очередной сигареты, – так обычно и происходит деятельное расследование. Бывает, сидишь дни напролет в засаде, чтобы получить крупинку нужных сведений. Это тебе не Танские уголовные уложения листать – раз, два… И ведь еще наш Учитель Конфуций говорил, что скоро только кошки производят на свет потомство – а благородному мужу не приличествует уподобляться кошке.

– Ну да, ну да, – махнул рукой Богдан, – только время-то уходит. И быть может – крест.

– А я однажды почти целый вечер простоял на карнизе, – Баг удобнее откинулся на сидении и скрестил руки на груди. – На карнизе за окном у одного нехорошего, гм, преждерожденного. На шестом этаже. И ветер дул, между прочим. Может, три-четыре человека в мире способны на такое…

– И зачем тебя туда понесло?

– А затем, что этот нехороший человек внезапно вернулся домой, когда я уже совсем было занес ногу над его подоконником. Пользуясь служебным положением он, видишь ли, присваивал неограненные алмазы. Но осторожный был – неимоверно. Вот я и решил, с благословения шилана, посетить его жилище с целью сбора решающих доказательств. Неофициально посетить. А у него неучтенный черный ход оказался. Но ничего, я упорный. Я подождал.

Богдан хмыкнул.

Ландсбергис зашел в ресторан «Кирилл и Мефодий», что на проспекте Вознесения. Ресторан был известен тем, что в нем подавали блюда западной кухни, а половых именовали исключительно гарсонами или, на худой конец, официантами. Этакая своеобразная экзотика для любителей этнографии народов Европы.

Баг завернул в тихий переулок шагах в двухстах от ресторана и остановился.

Некоторое время были слышны шумы обеденного зала, звон посуды, приглушенные голоса, негромкая музыка.

– Дзержин! – Это Ландсбергис.

Приветственные возгласы: «Рад тебя видеть, брат!» – «Хорошо, что выбрался». – «Да о чем ты! В такой день…» – «Ну проходи, проходи, я тут отдельный кабинет занял, вон там. Как же хорошо, что ты сумел приехать».

– Пошли в кабинет, кажется.

– Что за персонаж этот Дзержин? – поинтересовался Богдан.

Баг уже стучал по клавишам.

Из микрофона слышалось, как Дзержин придирчиво заказывает блюда и напитки.

– Так… Он сказал – брат. Так. Вот оно… Дзержин Ландсбергис, сорока четырех лет, житель Даугавского уезда, промышленник, владеет табачной фабрикой «Лабас табакас»… о… здоровенная фабрика… – На экране «Керулена» появился план какого-то крупномасштабного производства, затем несколько красочных фотографий заводских корпусов. – Фабрика расположена на берегу речки Лиелупе, близ ее впадения в Даугава-хэ. Красивые места! Так, пойдем дальше. Родственники. Мать, отец, младший брат… Ну вот, круг замкнулся. Младший брат – Берзин Ландсбергис, цзюйжэнь искусствоведения. Ага. Братья, стало быть.

В ресторане между тем случился тост за долгожданную встречу; голос Берзина звучал как-то уж чересчур взволновано – так и виделось, как он искательно заглядывает в глаза старшему брату, уверенный басовитый говорок которого размеренно повествовал о крайней занятости на ниве производства табака разных сортов и о многочисленных успехах в этой важной области («Кстати, Берзин, я решил новый сорт назвать в твою честь. „Берзин друм“, как тебе, а? – И раскатисто: – Ха-ха-ха!»).