Сборник стихов - Гумилев Николай Степанович - Страница 71

71

СТИХОТВОРЕНИЯ НЕИЗВЕСТНЫХ ЛЕТ

Акростих

А ддис — Абеба, город розН а берегу ручьев прозрачных,Н ебесный див тебя принес,А лмазной, средь ущелий мрачных.А рмидин сад. Там пилигримХ ранит обет любви неясной(М ы все склоняемся пред ним),А розы душны, розы красны.Т ам смотрит в душу чей-то взор,О травы полный и обманов,В садах высоких сикомор,А ллеях сумрачных платанов.

Акростих

А нгел лег у края небосклонаН аклонившись, удивлялся безднам:Н овый мир был синим и беззвездным,А д молчал, не слышалось ни стона.А лой крови робкое биение,Х рупких рук испуг и содроганье.М иру лав досталось в обладаньеА нгела святое отраженье.Т есно в мире, пусть живет, мечтаяО любви, о свете и о тени,В ужасе предвечном открываяА збуку своих же откровений.

К ***

Если встретишь меня, не узнаешь.Назовут, едва ли припомнишь.Только раз говорил я с тобою,Только раз целовал твои руки.Но клянусь, — ты будешь моею,Даже если ты любишь другого,Даже если долгие годыНе удастся тебя мне встретить.Я клянусь тебе белым храмом,Что мы вместе видели на рассвете,В этом храме венчал нас незримоСерафим с пылающим взором.Я клянусь тебе теми снами,Что я вижу теперь каждой ночью,И моей великой тоскоюО тебе в великой пустыне, —В той пустыне, где горы вставали,Как твои молодые груди,И закаты в небе пылали,Как твои кровавые губы.

О. Н. Арбениной

Я молчу — во взорах видно горе,Говорю — слова мои так злы!Ах! когда ж я вновь увижу море,Синие и пенные валы,Белый парус, белых, белых чаекИли ночью длинный лунный мост,Позабыв о прошлом и не чаяНичего в грядущем кроме звезд?!Видно, я суровому НереюМог когда-то очень угодить,Что теперь — его, и не умеюНи полей, ни леса полюбить.Боже, будь я самым сильным князем,Но живи от моря вдалеке,Я б наверно, повалившись наземь,Грыз ее и бил в слепой тоске.

Когда я был влюблен...

Когда я был влюблен (а я влюбленВсегда — в поэму, женщину иль запах),Мне захотелось воплотить свой сонПричудливей, чем Рим при грешных папах.Я нанял комнату с одним окном,Приют швеи, иссохшей над машинкой,Где верно жил облезлый старый гном,Питавшийся оброненной сардинкой.Я стол к стене придвинул, на комодРядком поставил альманахи «Знанье»,Открытки, так, чтоб даже готтентотВ священное пришел негодованье.Она вошла свободно и легко,Потом остановилась изумленно,От ломовых в окне тряслось стекло,Будильник звякал злобно, однотонно.И я сказал: «Царица, вы одниУмели воплотить всю роскошь мира;Как розовые птицы, ваши дни,Влюбленность ваша — музыка клавира.— Ах, бог любви, загадочный поэт,Вас наградил совсем особой меркой,И нет таких, как вы…» Она в ответЗадумчиво кивала мне эгреткой.Я продолжал (и тупо за стенойГудел напев надтреснутой шарманки):— «Мне хочется увидеть вас иной,С лицом забытой Богом гувернантки.«И чтоб вы мне шептали: „Я твоя“ —Или еще: „Приди в мои объятья“ —О, сладкий холод грубого белья,И слезы, и поношенное платье».«А уходя, возьмите денег: матьУ вас больна, иль вам нужны наряды…Как скучно все, мне хочется игратьИ вами, и собою, без пощады…»Она, прищурясь, поднялась в ответ,В глазах светились злоба и страданье:— «Да, это очень тонко, вы поэт,Но я к вам на минуту, до свиданья».Прелестницы, теперь я научен,Попробуйте прийти, и вы найдетеДухи, цветы, старинный медальон,Обри Бердслея в строгом переплете.

Загробное мщение

Баллада Как-то трое изловилиНа дороге одногоИ жестоко колотили,Беззащитного, его.С переломанною грудьюИ с разбитой головойОн сказал им: «Люди, люди,Что вы сделали со мной?«Не страшны ни Бог, ни черти,Но клянусь в мой смертный час,Притаясь за дверью смерти,Сторожить я буду вас.Что я сделаю — о, Боже! —С тем, кто в эту дверь вошел!..»И закинулся прохожий,Захрипел и отошел.Через год один разбойникУмер, и дивился поп,Почему это покойникВсе никак не входит в гроб.Весь изогнут, весь скорючен,На лице тоска и страх,Оловянный взор измучен,Капли пота на висках.Два других бледнее сталиСтиранного полотна,Видно, много есть печалиВ царстве неземного сна.Протекло четыре года,Умер наконец второй,Ах, не видела природаДикой мерзости такой!Мертвый дико выл и хрипло,Ползал по полу, дрожа,На лицо его налиплаМутной сукровицы ржа.Уж и кости обнажались,Смрад стоял — не подступить,Всё он выл, и не решалисьГроб его заколотить.Третий, чувствуя тревогуНестерпимую, дрожитИ идет молиться БогуВ отдаленный тихий скит.Он года хранит молчаньеИ не ест по сорок дней,Исполняя обещанье,Спит на ложе из камней.Так он умер, нетревожим;Но никто не смел сказать,Что пред этим чистым ложемДовелось ему видать.Все бледнели и крестились,Повторяли: «Горе нам!»И в испуге расходилисьПо трущобам и горам.И вокруг скита пустогоТерн поднялся и волчцы…Не творите дела злого, —Мстят жестоко мертвецы.