Волнолом (СИ) - Прягин Владимир - Страница 61

- Вам не помешает, коллега. Мне самому нельзя, врачи запретили. Боятся, что помру раньше времени, - старик хихикнул. - Но бутылку я все равно держу. Стоит в шкафчике, греет душу.

- Спасибо.

Генрих махнул восхитительно-жгучую жидкость одним глотком. Внутри потеплело, кружение навязчивых мыслей слегка замедлилось. Минут пять он сидел, размякнув, а старик листал свою рукопись. Белесая туча за окном разворачивалась, как циклопический дирижабль.

- Герр Хирт, ваш свежий взгляд меня впечатлил. Может, подкинете еще какую-нибудь идею? Как мне одолеть Сельму? С позиции, так сказать, незамутненной логики?

- С позиции незамутненной логики, - сказал Хирт, - вам следует применять те же методы, что применяет ваша противница. Поскольку, судя по результату, именно они наиболее эффективны.

- Людей убивать? - с сарказмом уточнил Генрих. - Действительно, как я сам не додумался? Вот прямо сейчас побегу на улицу и займусь. Поищу кого-нибудь на заклание. Каких лучше брать? Упитанных бюргеров? Или невинных барышень?

- Во-первых, - спокойно сказал старик, - брать кого попало - нет смысла. Сельма, как вы упомянули в своем рассказе, подбирала жертвы с особым тщанием. А во-вторых, зачем куда-то бежать? Я здесь.

- Простите, не понял. Ваш юмор становится слишком тонким.

- Я не шучу.

Генрих искоса взглянул на историка. Тот и правда не улыбался.

- Знаете, герр Хирт, я пойду. Благодарю за помощь...

- Сядьте и помолчите. А еще подумайте головой. История закрепляется через текст. Поэтому Сельма выбрала королевского биографа и хрониста. Но и у вас кое-что имеется, - старик сгреб со стола листы, потряс ими в воздухе. - Ключевой текст из прежней реальности. А также его автор собственной персоной.

- Да, все правильно. Но...

- Молодой человек, - устало вздохнул хозяин, - я же объяснил вам, что жизнь моя потеряла смысл. Кроме того, я и так могу помереть в любую минуту. Так зачем бессмысленно коптить небо, если есть шанс сделать что-то по-настоящему важное? Я пребываю в здравом уме и могу принимать решения. А еще я очень хочу, чтобы в моей столице больше не падали с небес дирижабли.

- Слушайте, Хирт, - рассердился Генрих, - хватит городить чушь. Вы же, в самом деле, не думаете, что я вспорю вам горло и устрою на столе пляски с бубном?

- Нет, не думаю. Бубна я при вас не заметил. Придется обойтись без него.

Старик оживился, глаза у него блестели. Достав еще одну стопку, он взял бутылку и пояснил со смешком:

- Я знал, что достойный повод найдется. Совесть чиста, здоровье мне уже не понадобится. Так что доктора не осудят.

- Нет, - сказал Генрих. - Нет. Я даже не знаю, как это делается...

- Используйте свет, как делала Сельма. Импровизируйте.

- Да поймите же! Если я вас убью... Вот черт, не верится даже, что я сказал это вслух... Безумие какое-то... В общем, это все равно не поможет! Я просто не понимаю, куда направить поток! Потому что так и не выяснил, что именно Сельма сдвинула в прошлом! Как мне исправить то, чего я даже не вижу?

- Ну тогда соберите мою... не знаю, как это правильно называется... энергию, что ли? Ладно, без разницы, пусть будет энергия. Соберите и храните ее, пока не разберетесь во всем. А в нужный момент используйте. Это ведь выполнимо?

- Да, - машинально ответил Генрих, - накопитель у меня есть... Ну вот, мы уже обсуждаем технические подробности! Как будто по остальным пунктам договорились...

- Тише, тише, - старик выставил перед собой ладонь. - Не надо кричать, а то прибежит слуга. Он у меня чересчур заботливый. Давайте выпьем и сделаем передышку. Вы ведь еще не рассказали мне самое интересное. Каков он - железный век? Как живется в том мире, где история пошла по-другому? Я должен это услышать и просто сгораю от нетерпения. Вы же не лишите меня этого удовольствия?

Старик, похожий на облезлого ворона, сидел в уютном кресле и слушал, как Генрих рассказывает о машинах и 'перекройке'. Да и весь дом, казалось, благоговейно замер, боясь пропустить хоть слово. Не скрипели старые половицы, ветер затих в трубе, присмирели голуби на карнизах. День умирал. Бутылка пустела.

- Благодарю, - произнес хозяин, когда Генрих умолк. - Это был поистине королевский подарок. О таком мечтает любой историк, но повезло только мне. Может, я просто самый достойный? Шучу, конечно.

- У вас, наверно, будут вопросы? Я говорил сумбурно...

- О, у меня десятки вопросов, сотни! Но я не буду их задавать. Иначе, спросив об одном, перескочу на другое, потом на третье, и этому не будет конца. А у нас ведь еще осталось незавершенное дело.

- Я не могу, - сказал Генрих.

- Можете. Доставайте свой накопитель.

Дрожащими пальцами Генрих извлек из кармана стеклянный цилиндрик, купленный в лавке. Сжал его в кулаке, как рукоять ножа. Поднялся, обошел стол и пробормотал:

- Я должен начертить руну.

Историк молча кивнул. Руна тиваз, которую Генрих вывел над его переносицей, в старшем алфавите была семнадцатой. Символ борьбы и победы, отождествляемый с Тюром - воинственным обитателем скандинавского пантеона. Генрих мельком подумал, что ассоциация более чем уместна. Чтобы одолеть Сельму, потребуются поистине сверхчеловеческие умения.

Цилиндрик в кулаке замерцал. Темный свет, стекая с него, твердел, будто лезвие из обсидиана. Генрих поднял глаза.

- Смелее, - сказал старик.

Генрих с размаху вогнал лезвие ему в грудь.

ГЛАВА 16

Клинок вошел в тело почти без сопротивления. Судорожно всхлипнув, старик застыл с полуоткрытым ртом. Вместо крови из-под ножа начало расползаться пятно мерцающей изморози. Мертвец, вцепившийся в подлокотники кресла, терял человеческие черты, превращаясь в безликую чернильно-ледяную фигуру. Только глаза-стекляшки неприятно белели в сумерках.

Генрих попытался выдернуть нож, но тот не поддавался - вмерз намертво. Пальцы соскальзывали. Генрих вцепился крепче и ощутил, как цилиндрик меняет форму, подлаживаясь под изгибы ладони и удлиняясь. Теперь это была уже не безделушка из лавки, а добротная кинжальная рукоять.

Вдохнув поглубже, он дернул изо всех сил.

Раздался стеклянный хруст. Тонкие трещины, прихотливо ветвясь, метнулись по поверхности изваяния. На миг повисла звонкая тишина, а потом глыба льда рассыпалась на осколки, будто вместе с лезвием Генрих выдрал тот невидимый стержень, на котором она держалась. Будто он, Генрих, забрал у мертвеца его суть.

Осколки дробились, падая на пол. Резкий запах заполнил комнату. Казалось, где-то рядом сгнила охапка чертополоха, а потом ее прихватил мороз.

Вонь эта повлияла на восприятие Генриха, как дурман. Перед глазами все подернулось рябью, и кабинет стал пещерой с высоким сводом. Ледяное крошево на полу сменилось тлеющими угольями. Шкафы и кресла исчезли, а стол трансформировался не то в громадную наковальню, не то в алтарь с железной плитой. Из всех предметов на нем осталась лишь рукопись.

Угли с каждой секундой светились ярче. Генрих знал, что от них идет нестерпимый жар, но сам почему-то его не чувствовал, словно был бестелесным духом. Плита раскалилась в считанные секунды. Бумага вспыхнула, листы чернели и съеживались. Отсветы ложились на стены. Повинуясь наитью, Генрих сунул клинок в огонь. Темное лезвие, принимая в себя сгорающую историю, наливалось багровой злостью.

Когда рукопись догорела, воздух над 'алтарем' колыхнулся, и очертания пещеры расплылись. Генрих опять стоял в кабинете, а вместо клинка в руке был зажат стеклянный цилиндр, наполненный темным светом. Кресло, где прежде сидел хозяин, письменный стол и паркет вокруг были покрыты слоем золы.

Защитные символы на коже у Генриха жгуче саднили, и это радовало - боль немного отвлекала от осознания того факта, что он только что убил человека. Наверно, лишь благодаря этим рунам он до сих пор умудрялся сдерживать приступы тошноты.