Латинские королевства. Трилогия (СИ) - Рюриков Алексей Юрьевич - Страница 99

Кроме новых рубежей, с их заботами и перспективами, после победы обострились религиозные вопросы, в части веры новых подданных и политики старых прелатов.

После завоевания Каира и Александрии, патриарх Иерусалима Амори Неслийский немедленно потребовал от коронованного тезки передачи Иерусалима церкви.

Вопрос о столице был спорным с начала латинского завоевания, и клирики претендовали на город вполне, по тогдашним представлениям, обоснованно. Иерусалим оставался в первую очередь именно святым, сакральным местом, а дополнительным аргументом послужила практика Франции и Германии, в которых традиционно города коронации не совпадали со столицами. Каир в качестве стольного города выглядел привлекательно, будучи на порядок больше и богаче, а контролировать территории оттуда казалось удобнее. Патриарха настойчиво поддержал папа Римский, и после долгих переговоров, в 1167 году королевский двор отъехал в Каир. Иерусалим передали патриарху на правах лена, за который свободно избираемые и вводимые в должность папой церковные иерархи, «в светском смысле» приносили присягу королю, обязываясь традиционными consilium и auxilium, то есть участием в Королевском Совете и суде (это считалось серьезной нагрузкой), помощью боеготовыми единицами и в ряде случаев деньгами.

Одним из последствий сделки стало вытеснение из города штаб-квартир Тампля и Госпиталя. Патриархов давно раздражали привилегии братьев-рыцарей, а Иерусалим и окрестности теперь считались далеким и прочно освоенным тылом, отчего цели для уставной деятельности орденов исчезли. Процесс шел не быстро, ордена сопротивлялись, но к концу XII века в Иерусалиме остались лишь небольшие представительские филиалы, а головные офисы переехали. Тамплиеры в Пальмиру, иоанниты в Александрию, затем на остров Демулен в Красном море. У последних, впрочем, в Святом Граде остался огромный госпиталь — милосердное и общеполезное учреждение белые клирики все же не выгнали.

Другим следствием, стало увеличение разрыва короля со старым доменом. Основными опорными пунктами короны в Леванте стали Акра и Тир, а у церкви появились дополнительные политические интересы, как у любого из крупных сеньоров.

К иноверцам в Заморье привыкли, но в Египте имелись свои особенности.

К «мирным неверным» (иудеи, алавиты, друзы и т. д.) латиняне относились с весьма лояльным пофигизмом — в отличие от Европы, тут хватало немирных. Поэтому религиозные меньшинства (включая иудеев, чьи общины в Египте были куда больше левантийских), получили тот же статус, что и в Иерусалимском королевстве, слегка выиграли в налогообложении за счет исчезновения джиззьи (исламского спецналога на дозволенных иноверцев), но в целом их положение изменилось не сильно — лояльно к ним, за редкими случаями, и в халифате относились.

С мусульманами вышло иначе. В Египте большинство населения все еще оставалось христианским, став таковым задолго до крещения предков короля Амори I и действующего римского папы и исповедуя коптскую версию учения, о чем ниже. Но города красноморского побережья были давно и плотно исламизированы. Торговля от Занзибара до Индии, а в ряде случаев и далее, шла на базе мусульманского права, обычаев и общения, так что ислам давал тут очевидные преимущества и изменение ситуации не просматривалось. Форпосты ордена Госпитальеров дела не меняли, в глобальный торговый оборот входя довольно условно и в сравнительно малых объемах. Потому регион остался компактным мусульманским анклавом под властью короны, с местным самоуправлением по привычным законам и традиционными податями, по опыту Дамаска.

Мармарийское княжество в западном приграничье тоже населяли в основном мусульмане, но число жителей там всегда было невелико, а за время жестокой порубежной свары большинство местных разбежалось или погибло. Требовались трудовые резервы.

Поскольку египетские феллахи селиться в этих гиблых краях напрочь отказывались, Рене Мармарийский внес вклад в оживление Средиземноморской торговли, начав закупки у генуэзцев партий рабов из Причерноморья. Невольников сначала «сажали на землю» сервами (крепостными), но в условиях «сражающейся пустыни» затея эта быстро провалилась. Серв при набеге берберов нес те же риски, что и его сеньор, участвовал в их отражении, а на время затишья и частого отсутствия дружинников оставался единицей самообороны, требующей вооружения, обучения и широкой самостоятельности. Прямое принуждение к труду работало слабо, и князь со временем пришел к созданию лайт-версии мамлюков или «боевых колонов», в очередном «казацком» варианте. Невольники приписывались к сеньору (князю или его вассалу), занимались крестьянским трудом без права выезда из феода, но в пределах лена получали вольную с небольшими ограничениями и место в боевом расписании. Статус этих колонов со временем рос, а для отличившихся в бою, переход в армейский штат на практике оказался открыт — людей, напомню, не хватало. Со временем именно потомки этих рабов стали основным населением княжества, сделав домен наиболее латинизированным — живой товар крестили партиями, вряд ли интересуясь личным мнением, а у уже крещенных выбора обряда не существовало. Так что к середине XIII века число приверженцев римской церкви в Мармарике приближалось к 100 %. Убыль колонов оказалась куда меньше, чем в боевых частях, но тоже немалой, виной чему не только берберы, но и непривычный климат. Потому поставки рабов продолжались до середины XIII века, слегка оживив экономику Причерноморья и Генуи.

Нижний Египет исламизирован был куда меньше, завоевание тут прошло довольно легко. Былую элиту сменила латинская, но в городах население осталось в немалой доле мусульманским, кроме Александрии, после падения немалой части прежнего населения лишившейся и ставшей в основном христианским городом. В Каире процент мусульман остался значительным, причем поначалу туда стекались безработные бойцы халифа, визирей и эмиров, а первые месяцы нового режима, с лишением мусульман привилегий и возвышением иноверцев, породили протестные настроения. Уже в конце 1164 года, в столице, как упоминалось, случился бунт. Он был плохо организован, не имел внятной цели и толковых лидеров, подавили его быстро, а уцелевших протестующих из города изгнали. Оставшиеся мусульмане успокоились, но риск повторения выступлений оставался, хотя король ввел те же порядки, что и в старых владениях, признав право мусульман жить по своим обычаям в обмен на лояльность.

В остальной части региона, первые годы мусульман часто изгоняли и разоряли. Причиной послужили события в столице, стремление коптов отыграться на бывших привилегированных соседях, отсутствие у многих новых сеньоров, только прибывших из Европы, опыта взаимодействия с иноверцами. Но главное — отсутствие близкого врага. В Леванте, первые годы после падения Иерусалима, жесткость с подданными-иноверцами увеличивала риск удара в спину при постоянном натиске противника, либо эмиграции податного населения, граница проходила недалеко. И это диктовало заигрывание с населением покоренных земель. В Египте (кроме красноморского района) эти сдерживающие факторы отсутствовали. Противник далеко, а бежать особо некуда — не в пустыню же к берберам, и не в давно латинский Левант.

На притеснения мусульмане ответили многочисленными бунтами, разрозненными, плохо подготовленными и не поддержанными коптским населением. Выступления привычно давили собственные феодалы, изредка запрашивая поддержку соседей и при полном одобрении коптов, получавших активы мусульман. Как ранее упоминалось, в исламском мире местное самоуправление развивалось слабо, коммуны не оформились, и сыграл еще один фактор. В Египет сразу после завоевания потянулись не только европейцы, но и левантийцы, из прежних латинских владений. Разумеется, христиане — греческого обряда и монофизиты. В новых краях они стремились завладеть активами покоренного населения, в первую очередь как раз нехристианского. Это увеличивало возмущение местных, но оказалось выгодно не только прямым бенефициарам, а и феодалам, с которыми жители Леванта давно научились находить общий язык. Переселенцы стали опорой франков, а помимо материальных приобретений, фактически получили еще и статус «латинян», сходный с европейскими иммигрантами. В условиях Латинского королевства, это выводило греков, армян и сирийцев в высший класс общества. Франки, конечно, внутри себя имели немало уровней, но, как ранее разбиралось, все они стояли выше местных христиан и иноверцев, а латинянин третьего сословия на практике являлся здесь низшим слоем сословия второго и кандидатом в рыцари.