Сапоги — лицо офицера - Кондырев Виктор Леонидович - Страница 63

О сне не могло быть и речи…

Нарисованная лунным светом решетка на полу. Восхитительная прохлада. Легкий запах хлорки из туалета. Уютное поскрипывание кровати — необремененный счастливыми думами связист деликатно онанировал…

— Не грусти, Вадим! — растроганно говорил Роман, натягивая сапоги. — Дембель неизбежен, через неделю будешь дома! Как я тебе, блядь ты разблядь, завидую!

— А ты уже, считай, свободен! — успокоил его Казаков.

— Что ты равняешь! Ты никогда больше эту свинскую армию и не увидишь! А я к тачке прикован, двадцать лет еще, как говно в проруби… На вот, может, будет желание поалкать…

И он протянул флакон одеколона.

— Спасибо, спасибо, Рома! Будь здоров! Целуй за меня полковничью дочку!

Почитал, не замечая слов, книгу, посидел на ступеньках, постирал без мыла трусы и рубашку…

Казаков все чаще поглядывал на одеколон.

После обеда решился, налил в крышечку из-под мыльницы, истекая от отвращения слюной, всосал неестественно воняющую сиренью жидкость.

Походил, посидел, полежал.

И выскочил во двор — кто-то прокричал его имя.

Лежа грудью на заборе, там же, откуда метал фляжки Горченко, Коровин радостно улыбался.

— Привет, Вадим! Ты, наверное, обалдел от скуки? Смотри, что у нас!

Он ухитрился развернуться и поднял из-за забора трехлитровый бутылек с вином.

— Договорись, может, выпустят тебя на часок! — сознавая глупость своих слов, сказал Коровин.

Казаков заметался.

— Кто меня, блядь, выпустит?! Подожди! Наблюдай за действиями русского офицера.

Он схватил тяжелые грабли, с приваренной трубой вместо ручки, и несколькими ударами порвал колючую проволоку. Шустро лег на землю, нырнул под спирали Бруно и, приподнимая руками проволочную путаницу, пополз на спине к забору.

— Стой! Куда вы, товарищ лейтенант! Стрелять буду! — закричал появившийся из-за угла часовой.

— Я тебе, сука, стрельну! — страшным голосом крикнул с забора Коровин. — До дембеля не доживешь! Завтра же повесят как крысу! Давай, Вадим!

Казаков по-чемпионски перемахнул через забор.

Возбужденный Фишнер чуть не расцеловал его.

Коровин тяжело бухнулся с трехметровой высоты.

Быстрым шагом дойдя до полупостроенного здания, приятели расселись на кирпичах.

— Пей без стеснения, Вадим! — подбадривал Коровин. — Скажешь, что папиросы кончились, вот и бегал за ними.

Офицеры отдышались, пришли в себя, беседа стала неторопливой.

— Пять дней осталось! — рассказывал новости Фишнер. — Конечно, в полк уже почти не показываемся. Только на развод и назад. Терехов грозится, пугает, что задержат дембель. Ну, это уж хер ему! Ни одного лишнего дня!

— «Урал» позавчера перевернулся, без офицеров, правда. Теперь мы, если и идем, то только пешком. Нельзя же рисковать перед самым дембелем! — заулыбался Коровин.

— А на «Б» что творится! Гудеж во всю! Ночью каждый кустик дышит! Еще счастье, что мы жен отправили!

— В общем, тебя, блядь, не хватает! — пошутил Коровин.

Надо было возвращаться, Казаков затосковал, но напряг волю и поднялся.

— Мне пора. Давайте папиросы. Я пошел…

Колени конвульсивно подгибались, центр тяжести тела беспрерывно смещался, приходилось быстро семенить, настигая ускользающее равновесие. Затрачивая неимоверные усилия, хватаясь за стены и заборы, лейтенант добрался до гауптвахты и, собрав силы, постучал.

Часовой с пятном вместо лица впустил его.

Наученный опытом невеселый майор ругаться не стал.

— Завтра свое получишь! Иди в камеру! Я уже позвонил вашим о твоем побеге…

— Обрадуйте их, что я нашелся, — роняя слюни, сказал Казаков и с грохотом вывалился из караулки…

Ясная задача

Разбудили мухи и солнце.

Утро в полном разгаре, но за постелью никто не пришел, и Казаков встревожился.

Голова болела…

— Так вот какие дела, лейтенант! — начальник гауптвахты хмуро осматривал камеру. — Есть у меня крупное желание впаять тебе еще пять суток. За побег, пьянство и вообще, чтоб не садился на голову.

— У меня через четыре дня дембель. Я не подпадаю под вашу юрисдикцию, — стараясь не выдать страх, сказал Казаков.

— Это ты бабушке Фросе расскажешь! — майор усмехнулся. — Юрисдикция! Но с другой стороны, ты можешь выйти на сутки раньше… Что надо сделать, чтоб другие не могли повторить твой фортель?

— Откуда я знаю! Вероятно, нужно прикрепить к земле эти спирали.

— Вот и действуй! Идем, объяснишь, какие необходимы материалы. После обеда возьмешь губарей и приступай. Задача ясна?

— О чем речь, товарищ майор! — криво улыбнулся Казаков. — Как говорится, все для блага человека, все во имя человека. Оставлю о себе память. Чего не сделаешь ради свободы!

Майор вздохнул и задумчиво покачал головой, оценивающе взглянул на лейтенанта…

Покрывало из спутанной проволоки было приподнято и подперто шестами, сидя на корточках, небритые солдаты без поясов забивали в утрамбованную землю скобы из металлических прутьев, привязывали к ним спирали.

Казаков прохаживался вдоль забора, поглядывал.

Когда работу закончили, лейтенант взялся за проволоку и сильно рванул кверху — несколько креплений выдернулись из земли.

— На соплях все, — с удовлетворением заключил Казаков.

— Но сойдет и так. Вы, ракетчики, не тянете в этом деле. Для вас это непреодолимое препятствие.

— А если ваши захотят убежать, им тоже будет потруднее, чем вам вчера, — насмешливо сказал солдат.

— У вас же дембель, товарищ лейтенант, через пару дней! — солдат собирал инструменты. — Зачем нужно было соглашаться?

— Много ты понимаешь! — специально наглым тоном сказал Казаков. — Кому надо будет — убежит! Это все херня, эти скобы!

И достал папиросы.

— Херня не херня, а получается, что вы скурвились, испугались майора! — сказал третий, закуривая.

— Вы, я смотрю, герои! — разозлился Казаков. — Такие все разумные! Раз приказали, надо делать! Советы даете!

Вечером одному бить мух было не под силу, Казаков напялил на голову простыню и заставил себя заснуть…

Двери во двор были заперты на ключ, начальник не хотел рисковать, волноваться, не придумал бы еще какой-нибудь номер этот дурак-лейтенант.

Казаков со злобной скукой полистал книгу, послонялся по камере, постирал брюки и вымыл под краном сапоги.

Дню не было конца…

Поймал несколько мух, привязал ниточками, понаблюдал за полетом.

Пересчитал буквы на книжной странице, сюрпризов не было, чаще всего попадались «О» и «П».

Отпорол от шинели погоны и сунул их в чемодан — на память.

Сел возле окна и долго смотрел на забор…

Время не поддавалось на обман, с ослиным упрямством переминалось с ноги на ногу, делало шажок-минуту и снова замирало…

До дембеля оставалось два дня…

Человеческое общение

Черно-зеленый вертолет сделал полуразворот, собрался уже приземлиться, передумал, приподнялся, перелетел чуть подальше.

Трясогузка не обратила внимания на противный грохот, продолжала увлеченно бежать по тропинке, якобы не имея других забот, как только указать дорогу на «Б».

Зачем бежать, отвлекла от гнезда и будет, сколько можно, добрую сотню метров бежит птица, как борзая, никого не интересуют твои птенцы, кто там польстится на твое гнездо, дела поважнее есть, разговаривал сам с собой Казаков, тая от мысли о завтрашнем дне.

Колючая проволока вдоль вертолетного поля поржавела и провисла, сухие ветки, непонятные тряпки, пучки травы зацепились за это давно не привлекающее ничьего внимания заграждение.

Трясогузка остановилась и недоуменно посмотрела на Казакова.

Тот пришел в себя и тоже удивился.

Человек в темно-синем офицерском галифе и фуражке, но в тапочках на босу ногу и в майке, с патронташем на поясе и с охотничьим ружьем в руках шел навстречу и улыбался счастливо.

Нельзя сказать, что лейтенант Тимоха был очень уж пьян, но подвыпил солидно, Казаков даже замотал одобрительно головой.