Сапоги — лицо офицера - Кондырев Виктор Леонидович - Страница 64

— Вадим, наконец-то мы с тобой встретились! — кричал Тимоха, тормоша в потных объятиях смеющегося Казакова. — Служим вместе, а я тебя, считай, уже месяц не видел! Идем, я тебя провожу!

— Серега, дембель завтра! Представляешь?!

Тимоха восторженно загоготал и радостно выругался.

— Я-то представляю! Это ты там, говорят, из своей темницы побеги от скуки устраиваешь, а мы который день празднуем! А почему тебя раньше выпустили? Или опять рванул?

— Договорился…

— Ну и чудесно! Пошли! И не пугайся на «Б»! Балдеж идет, аж гай шумит!

Приятели в обнимку пошли по тропинке.

Вдруг Тимоха сделал стойку и снял с плеча ружье.

— Чего ты? — спросил Казаков.

— Глянь, тварь! Я ее сейчас оприходую!

Трясогузка тоже остановилась, не чувствовала опасности.

— Да брось ты! Нашел добычу! Пошли!

Солнце опустилось за деревья, до поселковых бараков осталось рукой подать, Казаков ускорил шаги, сунул в рот папиросу, начал прикуривать на ходу.

Вздрогнул от выстрела.

Тимоха победно потряс ружьем.

Впереди, шагах в десяти, заряд дроби оставил след на утоптанной земле. Несколько темных пятнышек и пригвожденное к земле перышко.

— Навскидку в нее замандолил! Не целясь!

— Ну ты и мудило! — Казаков непонятно почему возмутился. — Убил птичку!..

Через улицу в полуприсядку, раскорячась, бежал лейтенант Батов с двумя ведрами вина.

Обрадовался Казакову.

— Вадим, идем к нам! Ты видишь, блядь, Терехов запретил водку продавать! Приходится хлебать это разливное алжирское говно! Да еще и деньги, гундосые пидары, до сих пор не дали! Еле наскребли!

Громко разговаривающая компания полупьяных мужчин вышла из-за угла.

Батов заволновался.

— Я сваливаю, Вадим! Эти ханыги сейчас попьют наше вино! Давай, заноси чемодан и к нам! Я жду!

Он шмыгнул за барак.

Казакова окружили, хлопали по плечам, толкали легонько и смеялись.

— Вы посмотрите! — орал Северчук. — Он еще в форме, змей!

С Казакова сорвали фуражку и с хохотом забросили на крышу клуба.

— Не волнуйся, Вадим! Там уже десятка три! Идем, выпьем!

— Вечером зайду, — пообещал Казаков и заспешил к себе, отделаться от чемодана и от этой дурацкой шинели…

Поплавок лампочки покачивался на ряби табачного дыма.

Занавешенное солдатским одеялом окно.

Было душно и воняло дрянью, но Казаков не жалел, что зашел, — истосковался по человеческому общению.

Общество было удручено усталостью.

Панкин и Янич подремывали, положив локти на стол, и не обратили внимания ни на Казакова, ни на вошедшего следом Коровина. Петя Кушник односложными фразами рассказывал о своей тяжбе с командиром четвертой роты по поводу очередности чистки уборной второго батальона. Его собеседница, нездешняя молодая женщина, с закрытыми глазами без аппетита ела подсохшую яичницу.

Женщина, задрав подбородок, улыбнулась и, не открывая глаз, представилась:

— Шура.

Озадаченный Казаков церемонно шаркнул ножкой, более пьяный Коровин приветствовал даму, по-индийски сложа руки.

Батов захлопотал, разрезал огурец и протянул по половинке.

— Закусывайте! Попозже схожу, потрушу еще строителя. У него целая плантация, у этого козла рогатого, майора!

Все выпили. Петя Кушник с омерзением сплюнул в пустую консервную банку, остальных передернуло — вино было действительно отвратным.

— Где вы подобрали эту чертиху? — шепотом спросил Казаков. — Она уже спит, что ли?

— Познакомился вчера… Это у нее с веками что-то, не открываются, только щелочки… А так баба ничего… Можешь подвалить. Ты у нас из заключения! — тихо засмеялся Батов.

Петя Кушник заголосил было песню, но его оборвали, хотелось просто поговорить.

— Убить меня, не понимаю я эту контору! — говорил Батов. — Завтра последний день, а до сих пор нет приказа о дембеле! Отделаться бы им от нас побыстрее, чтоб хоть кадровые лейтенанты не спивались с нами! Так нет, все через жопу! Тянут, тянут! Привыкли действовать людям на яйца! Как будто нет у них важнее задачи, чем изговнять нам спокойный дембель!

Гости согласно выпили.

— Что ты хочешь! — горячо сказал Коровин. — Вот я прочел, со всеми можно договориться! С обезьянами, с дельфинами, даже с кальмарами ищут общий язык! Но не в армии! Такую дурость, как здесь, поискать, блядь, надо! С чем сравнить — не знаю! Долбоеб на долбоебе, кто что решает — неизвестно, логика первобытная, гонора полная жопа! Одним словом, куриный ум!

Петя Кушник движением краба, боком-боком, добрался до кровати и заснул.

Решили выйти на воздух.

Шура разговорилась. Ехала в отпуск в дом отдыха, работает в Биробиджане стрелочницей, сказали, что из Ледяной в Солнечное ходит автобус, на станции ее пригласили погостить, вот она и пришла сюда, завтра пора уже и уезжать.

— Ну ты как? — нетерпеливо зашептал Коровин. — Если ты идешь с ней, так иди! А нет — я ее приголублю!

Казаков стоял, пошатываясь, в обнимку с Батовым.

— Какой от меня толк… Пойду спать… Да и страшная она, как моя жизнь! Дома через два дня будем…

Усиленная темнотой, где-то играла музыка.

Возле клуба пьяно кричали.

Коровин отвел Шуру в сторонку, уговорил нагнуться, чтоб на земле на валяться, женщина, упершись руками в сосну, немного смущалась, покорно посмеивалась, пытаясь превратить все в шутку…

Хлопнуло несколько ракет, цепочки зеленых огоньков, сигнал к атаке, замерцали в небе.

Крики усилились.

Дембель, дембель, дембель!!!

— Спать надо, Степа, — неразборчиво сказал Казаков.

— Давай, Вадим! Пережили мы это свинство! До завтра! Я еще пойду за огурцами.

Они поцеловались, и Казаков побрел в темноте, ударяясь о стволы и умиротворенно ругаясь, тупое опьянение не могло забить чувство громадной, величайшей, лишавшей чувств радости…

Шакальские душонки

Писарь батальона подошел с рассеянным видом и нагловато попросил закурить.

— Борзеешь, писаришко! — мрачно сказал Петров, трезвый и чисто выбритый. — Почему ты вдруг решил, что тебе перепадет курево? Это невежливо, нарушать размышление командиров-стариков.

Петров, Теличко и Казаков сидели в курилке у входа в казарму и ждали десяти часов — ровно через двадцать пять минут заканчивался теоретический срок их воинской службы — два года.

В десять все лейтенанты договорились собраться в штабе.

Приказа о демобилизации все еще не было, утром на разводе дурак майор Курицын, злорадно ухмыляясь, посоветовал всем идти в свои подразделения, заниматься делом, их оповестят, если что-либо станет известно.

Противная харя майора вызывала омерзение, лейтенанты толпой, провожаемые заинтересованным взглядом полка, побрели в казармы.

— Вернитесь, лейтенанты! — решил поддержать свой авторитет Курицын. — Где ваши фуражки? Почему вы в солдатских пилотках?

— Пошел ты в хер! — отчетливо откликнулись из толпы.

Майор оскорбился и закричал команду полку…

— Как хотите, дорогой товарищ лейтенант Петров! — весело сказал писарь. — Раз нет закурить, — нет и новостей!

Казаков торопливо вытащил пачку.

— Сейчас в штабе батальона их высокоблагородие майор Жигаев дают взъебку гвардии капитану Синюку! — торжественно произнес писарь и умолк, покуривая.

— Не выябывайся, Женя! Не буди во мне зверя! — пошутил Казаков. — Ну, ну!

— Утром майор получил приказ писать на вас характеристики! — понимая радостность вести, заулыбался солдат. — Для дембеля! Ну, Синюк быстренько нацарапал по паре слов, мол, проявили себя как организаторы, устойчивы в быту, на хорошем счету и так далее, как положено… А майор разорался, пиши, как есть! Злостные разъебаи, пьяницы и саботажники… Особенно он на вас, товарищ лейтенант, залупился! Пиши, кричит Синюку, «в пьяном виде бывает дерзок»!

— Да заебись он в три хера! — обрадованно воскликнул Казаков. — Пусть пишет, что хочет! Хоть, что я черт с рогами и кукарекаю! Кто это читать будет! Лишь бы вырваться отсюда!