Долбаные города (СИ) - Беляева Дария - Страница 61

Так, Макси, ты начинаешь сходить с ума, твои мысли уплывают. Сосредоточься. Он сделал это шоу для тебя, показывает свои игрушки. Он знает, что ты в них разбираешься. Маленький мальчик, который вытаскивает своих солдатиков из коробки, чтобы ты перечислил все времена. Я крепко затянулся, и голова закружилась. Среди мертвецов я увидел Калева. Он, как и все, смотрел невидящими глазами на ход кинохроники. Прошлое не прошло, оно питает новые войны, бесконечно питает бога новых видов войн.

— Калев, — прошептал я, меня затрясло. Это было особенное чувство: узнать своего мертвеца среди безымянных. Я непременно упоминал, что плакать я не умел. Вернее умел, со слезами и всем таким прочим, но — от сильной усталости. Когда же мне было горько, плохо и больно, я трясся, как от температуры, и выглядело это отстойно. И сейчас меня трясло, словно я во второй раз узнал, что Калев умер и, наконец, правильно отреагировал на это. У него больше не было серых, человеческих глаз. Радужницы впитали желтизну подземных звезд.

— Прощай, — сказал я. А Калев ответил:

— Тебя ждут.

Губы его едва шевельнулись, охваченные трупным окоченением, но голос был ясным. Я заметил, что голова его выглядит вовсе не так печально, как в моих снах. И все же я мог видеть его мозг.

— Где? Где меня ждут, Калев?

Я подскочил к нему, заглянул в его лицо, Калев, однако, остался неподвижным. За спиной я снова слышал выстрелы, а передо мной сидел мертвый стрелок. Я подумал, что при желании могу посмотреть на Давида и Шимона. Они ведь наверняка тоже здесь. Где-нибудь на последних рядах. Я прошелся по помещению, слушая команды и взрывы. Эти люди были его едой и его игрушками одновременно. Наверное, странно было бы считать, что бог питается так же, как мы. Уничтожая съеденное, к примеру. Все они оставались при нем. Я не знал, это участь хуже смерти или нет, потому как не был осведомлен о том, что с мертвыми происходит в норме. В темноте я ориентировался плохо, кроме того я страшно волновался и меня все-таки чуточку подташнивало. В углу я нашел швабру и оглушительно засмеялся, затем наткнулся на еще одну дверь. Над ней тут же загорелась желтым надпись "комната для совещаний".

И я понял, что это моя последняя остановка. Я запустил руку в карман и нащупал невероятно холодное дуло пистолета, затем обхватил его ствол. Эта штука, так быстро стирающая линии жизни, легла мне в руку неохотно, вызвав новый приступ тошноты. Я толкнул дверь, и свет плеснул мне в глаза.

— Никому не двигаться! — крикнул я, вспомнив одновременно десяток полицейских боевиков. Я ожидал, наверно, армию банкиров или, может быть, боевых республиканцев, или международных преступников, или исполнительных директоров известных фармацевтических корпораций. На крайний случай студентов с веслами для гребли.

Но увидел одного единственного мэра маленького городка на севере сердца Нового Мирового Порядка. Мистер Гласс плакал.

Даже наполовину аутист, похитивший своего сына, это может, а ты нет, подумал я. А затем пришла следующая мысль. Мистер Гласс плачет, потому что...

Я не стал ее додумывать. Мой взгляд наткнулся на Леви. Он лежал на столе, и его трясло. Сначала я подумал, что это приступ, затем понял, что нечто неуловимо изменилось в конвульсивных подергиваниях его тела. И с эпилепсией это все не имеет ничего общего. Всем этим мыслям хватило секунды, чтобы пронестись по мне. Затем я кинулся к Леви.

— Нет, Макс! Не смей!

Я не слушал его. Я бы никого в этом мире сейчас не послушал, даже если бы ангел рассек все небеса и потолки, чтобы убедить меня в том, что я поступаю неправильно.

— Леви!

Мистер Гласс попытался схватить меня за воротник, но я направил на него пистолет.

— Не советую, — сказал я. Господи, мой палец ведь даже не был на курке, так я боялся случайно его нажать. У мистера Гласса было заплаканное лицо: глаза красные и опухшие, губы дрожат, как у маленького мальчика, и это, наверное, могла быть первая строчка в хит-параде самых жалких вещей, которые я видел. Ему было так страшно, но вовсе не из-за меня. По крайней мере, еще секунду назад — не из-за меня. Мистер Гласс сделал шаг назад, скорее инстинктивно, чем по-настоящему поверив в то, что я выстрелю. Этого мне хватило, чтобы добраться до Леви.

Я, блин, даже не видел, что происходит вокруг, я представить себе не мог, как выглядит комната для долбаных совещаний, я не понимал, где нахожусь.

Зато я почувствовал, как пересек границу. Очень хорошо почувствовал. Я схватил Леви за руку, думая, что смогу помочь ему, и понял, что все почти закончилось. Я не успел задуматься над тем, как это знание открылось мне. Потому что спустя секунду передо мной оказались все знания о Леви.

И это было оглушительно, прекрасно и ужасно, и я думал, что умираю. Может быть, так оно и было. Боль проникла в самые мои кости, глубже, чем был я — была она. Я и не подозревал, что мне может быть так больно. Только все это принадлежало Леви.

Это его выжигало изнутри, я ощущал только резонанс, и его было достаточно, чтобы я забыл, как надо кричать, хотя мне очень хотелось. Казалось, во мне не осталось ни единой целой клеточки. Но не во мне, не во мне.

И я понял, в те пару секунд, пока еще мог думать, почему плакал мистер Гласс. Не только от страха, но и от того через что заставлял пройти собственного сына. А ведь мистер Гласс хотел как лучше. Все мы хотим как лучше. Так мы ошибаемся всю нашу долбаную жизнь.

Тут, конечно, у меня закончился запас философских мыслей на крайний случай, и осталась только боль, от которой слишком легко было потерять сознание.

На какое-то время я погрузился в нее полностью, затем сознание начало проясняться. Боль эта вдруг отдалилась. И если секунду назад я чувствовал ее как собственную, теперь ситуация менялась в лучшую сторону. Это было эхо, непривычно ясное, но все же не существующее во мне.

— Леви, — зашептал я, взяв его за воротник. Мир вокруг тоже вышел из марева. Мы были в долбаном кабинете для совещаний, в самом прямом смысле. Леви лежал на длинном столе, как на больничной каталке. Вокруг всякие эргономичные шкафчики и удобные стулья. Здесь не хватало десятка мужчин в костюмах, с контрольными пакетами акций и, может быть, окна, но хорошие лампы делали его отсутствие незаметным. Имитация дневного света, или как это называется?

Казалось, в следующую секунду в дверях появится секретарша с кофейником на подносе. В таком чудном офисе тебя и культистом не назовут, все такое обычное, такое благоразумно чинное.

— Леви, — повторял я. — Леви, я здесь.

Надо сказать, в списке излишне драматичных фраз эта еще и самая бесполезная. Я снова направил пистолет на мистера Гласса:

— Что это, вашу мать, и как это остановить?

Мистер Гласс утер глупые, детские слезы.

— Скоро все закончится.

— Он что умрет?!

Тут мистер Гласс, конечно, посмотрел на меня как на идиота. Он даже плакать перестал.

— Ты правда думаешь, что я хотел убить моего мальчика? Он излечит его. Он вернет ему здоровье. Он может дать все: здоровье, успех, власть. В обмен нужно очень немногое.

Я повернулся к Леви. Моя рука лежала на его груди, и я вспомнил ту странную штуку из детства, способ словить кайф, надавив на грудную клетку. Говорили, сердце отключается на пару секунд. Леви вдруг перестало трясти, он замер, сначала чрезмерно напряженный, а затем мертвенно расслабленный. Я тут же нащупал его пульс.

— Стать его частью, — закончил мистер Гласс. — Я просто хотел как лучше, Макси. Ты должен меня понять. Любой отец хочет, чтобы его ребенок был здоров.

И я подумал, что мистеру Глассу важно оправдаться. Что он говорил все это мне и одновременно — Леви.

Рот Леви был приоткрыт, я попытался ощутить его дыхание на ладони и заметил легкое свечение между зубами.

— Макс, отойди. Ты не должен...

— Заткнитесь! То есть нет, сделайте прямо противоположное. Скажите, как я могу ему помочь?!

Я надавил Леви на челюсти, раскрыл ему рот и увидел их, подземных, желтых, светящихся слизняков.