Путешествие с дикими гусями (СИ) - Русуберг Татьяна - Страница 28

Я приоткрыл один глаз. Диди, пригнувшись, вылизывал грязь с ботинок Яна. Пистолета нигде видно не было.

- Я прощаю эту потаскуху, - ухмыльнулся Ян и сунул в рот сигарету. – Ты снимаешь? – он посмотрел прямо в камеру. – Снимай. Пусть все потом увидят, как унижается этот кусок дерьма! – литовец глубоко затянулся, а потом нагнулся и вдавил тлеющий кончик сигареты в обнаженную шею Диди. Парень задергался, закричал тонко от боли, но продолжал прижимать розовый язык к ботинку хозяина.

Меня снова затошнило.

В какой-то момент у меня забрали камеру. Ян чуть не сломал мне пальцы, разжимая – так их скрючила судорога. Когда нас наконец привезли на квартиру, все уже каким-то чудом знали, что Диди приковал быка наручниками к кровати – об этом попросил сам клиент. Потом забил ему кляп в рот – об этом бык уже не просил – и выскочил на улицу. За ним погнался шофер и после долгой беготни по переулкам все-таки догнал.

Что было дальше, все узнали на следующий день. Не от нас с Асей, и не от самого Диди, валявшегося на матрасе в состоянии зомби. Ян устроил общий кинопоказ в зале. После него побегов у нас больше не было. Пока от него не сбежал я.

Та самая Мария. Дания

Первым уроком у нас оказался датский. Училку при виде моей морды, расписанной под пасхальное яйцо, чуть кондрашка не хватила. Я пытался вести себя так, будто это мой первозданный вид, хотя получалось не очень – все-таки трудно без привычки смотреть на мир одним глазом. В одном моя инвалидность помогла – меня не спрашивали и не заставляли читать вслух. Видать, училка боялась, что, если открою рот – отвалится челюсть. Или глаз на парту выкатится. Хотя, может, ее просто предупредили, что я не говорю и неплохо малюю карикатуры.

После обеда все пошли в другой класс – на рисование. Забавно, почему местные педагоги считают, что лбам под восемнадцать лет будет интересно возить карандашом по бумаге или ляпать краски на холст? Но в принципе происходило все довольно мирно, если не считать, что озабоченные негры сцапали самую большую раму и на пару изобразили голую тетку – естественно, черную. Георг, начал возбухать, что ниггеры всю краску повывели. Ему типа не хватило на полоски для зебры, хотя, по-моему, овал на четырех палках больше напоминал кривой стол или приземлившуюся летающую тарелку. Но училка принесла новый тюбик, и конфликт угас в зародыше.

Я тихонько сидел в углу, никого не трогал, чирикал себе чего-то карандашом. Вдруг над плечом высунулась лохматая голова Ахмеда:

- Вау! Вем ер дэ?

А, столько-то датского я за сегодня выучил. Это он «Кто это?» спрашивает. Хорошо, мне не надо отвечать. Потому что, когда я взглянул на то, что у меня получилось, то понял, что нарисовал Асю. Вполоборота, с распущенными волосами, без улыбки и с вопросом в глазах.

- Шмук, - продолжал лопотать Ахмед, тыча в картинку. – Кэрсте?

Я покачал головой. Да, она красивая, Ася. И в жизни гораздо лучше, чем на черно-белом рисунке. Вот только она не моя девушка.

Я осторожно сложил листок и убрал в карман. Взял чистый и поманил Ахмеда пальцем. Указал на бумагу. У паренька красивое лицо, одни глаза-черешни чего стоят. Я бы мог подарить ему портрет. На память. И в благодарность. Но он помотал головой, застенчиво улыбаясь, и отошел к брату.

- Не даст он тебе себя нарисовать.

Блин, Леха! Он что, все видел с другого конца стола?!

- Им по религии не положено, - со знанием дела заявил румынский прихлебатель. – Восток – дело тонкое. Ты лучше ему цепочку подари. Или там колечко.

Я нахмурился. Причем здесь колечко? Леха тем временем быстро перевел свои слова Тома. Тот заржал, кисточка у него в руке дернулась, перечеркивая нечто, похожее на беременного кролика. Румын хлопнул знатока ислама по спине, и Леха, довольно лыбясь, выдал:

- Увидишь, как Ахмед обрадуется. А братан его вас поженит.

У меня аж дыхание в горле сперло. Руки сами потянулись через стол этого гада придушить, но тут я поймал на себе взгляд Абдулкадира. Настороженный такой взгляд. Будто парень шестым чувством чуял, что происходит что-то неладное. Я очень медленно выпустил воздух через сжатые зубы. Взял карандаш и стал быстро рисовать, почти не глядя на бумагу. А потом поднял листок и продемонстрировал его все еще хихикающему Лешке. Он булькнул и затих, а рожа Тома медленно сменила цвет с розового на темно-багровый.

В этот патетический момент брякнул звонок, чем я и воспользовался, чтобы вылететь на волю. Рисунок оставил своим моделям - на память. Там верблюд, зебра и осел играли в паровозик, причем осел с довольной Лешкиной мордой был первым вагончиком, а верблюда-Тома плющили в середке.

При раздаче карманных денег я старался держаться как можно ближе к телохранителю. Получил без проблем свои двести крон, а как только выдался момент, когда румыны куда-то свалили, дунул на природу. Может, меня вел собачий инстинкт, велящий бобику закопать сахарную косточку в саду, чтобы потом насладиться ею в одиночестве. Может, интуиция. Но я положил свои денежки в подтыренный на кухне пакет и заныкал в дупле лысого дерева – подальше от Мотылька и поближе к дороге. Оставил в кармане только горсть мелочи – хотел рассчитаться с сирийцами за чипсы. Но до нашей комнаты не дошел.

Меня перехватил Терьер Андерс, у которого, видать, было дневное дежурство, и отвел в пустующую аудиторию. Там почему-то уже сидела Мила – та девчонка с розовыми волосами. Кстати, с ее плеч свисал мой свитер – тот самый, типа платье. А я-то думал, куда он запропал из стиралки? Девчонка прятала руки в длинные рукава, а подол натянула на торчащие перед грудью колени – она взобралась на стул с ногами. Интересно, Мила в курсе, у кого именно сперла одежду? Я попытался прочитать ответ у нее на лице, но там было написано только: «А не пойти ли вам всем на».

Терьер, между тем, уселся напротив, уставился мне в глаза влажным собачьим взглядом и принялся чего-то вещать. Мила вздохнула, почесала коленку и мрачно изрекла:

- Слышь, придурок. Меня тут переводить для тебя напрягли. Потому как вы с Лешкой в одной комнате живете. И он вроде как не катит на переводчика.

Я чуть было не ляпнул, что переехал к сирийцам, но поймал себя на слове в последний момент и захлопнул клюв.

- Короче, слушай, - продолжала Мила, морща носик. – Тут Андерс спрашивает, кто тебя отметелил. Потому что я никого не видела, чтоб ты знал. Я тебя уже потом нашла. Ты, конечно, можешь ему сказать, я не разболтаю. Только учти, что этим козлам ничего не будет, а тебе потом как стукачу еще навешают. Ферштейн?

Я выпучился на Милу единственным здоровым глазом. Ее речуга мало общего имела с переводом. Ничего не понимающий Андерс переводил печальный взгляд с нее на меня и обратно. Поняв, что я никаких имен сообщать не собираюсь, он снова начал трындеть.

- Он говорит, - Мила хрустнула пальцами в серых шерстяных носках, - ты зря тратишь свой талант на всякую хрень. Малюешь похабщину. Чо за похабщина-то?

Она с выражением вселенской скуки на лице спросила о чем-то Андерса. Тот вытащил из кармана мятую бумажку и аккуратно разгладил ее на столе. Мои уши вспыхнули и чуть не скрутились в трубочку. Рука молниеносно схватила рисунок с зоопарком. Белые клочки усыпали пол на пути к стоящей в углу корзине.

- Мдя, талантище, - закатила глаза под розовую челку Мила.

Терьер снова затявкал, и девчонка вспомнила о своей роли переводчицы. Или, скорее, толковательницы:

- Короче, Андерс тут честно считает, что ты здорово рисуешь. Охи-ахи я пропущу, - она побарабанила ноготками по столу, пока Андерс изливал свое восхищение в воздух, а потом продолжила. – Ладно, к делу. Короче, тут на рождество у нас готовится типа концерт. С песнями и этим, как его, театром. Хотят, чтобы ты помог нарисовать декорации. Сделаешь?

Теперь уже глаз к потолку закатил я. Блин, ну чего вот мне тихо не сиделось, а? Нашли мне, тоже, художника от слова худо.

- Только никакой порнухи, - строго уточнила Мила и снова затрещала костями.