Книга Нового Солнца. Том 2 - Вулф Джин Родман - Страница 135

– И ты пришел рассказать нам эту новость, великан? Если погибнут целые континенты, кто же тогда спасется?

– Те, кто окажется на кораблях, – возможно. Те, чьи корабли будут в воздухе или в пустоте, – наверняка. Те, кто сейчас и так живет под водой, как я прожил уже пятьдесят лет. Но это не имеет значения. Вот…

Торжественную речь Балдандерса прервал звук хлопнувшей двери в дальнем конце Гипогея Амарантового и топот бегущих ног. Отсалютовав на бегу, к хилиарху быстро приблизился младший офицер; Балдандерс и женщина с посохом повернулись к нему.

– Сьер… – Офицер смотрел на своего начальника, но то и дело косился испуганным взглядом на Валерию.

– В чем дело?

– Еще великанша, сьер…

– Еще великаны? – Валерия, должно быть, подалась на троне вперед. Я заметил вспышку самоцветов, рассыпанных на пучке седых волос.

– Женщина, Автархиня! Нагая женщина!

Я не видел ее лица, но, судя по всему, со следующим вопросом Валерия обратилась к Балдандерсу:

– А что ты скажешь об этом? Может быть, к нам пожаловала твоя жена?

Тот покачал головой; я же, вспомнив алую комнату в его замке, задумался о том, как он живет в своих морских пещерах у подножия берега, и не смог представить себе ничего путного.

– Начальник караула поведет великаншу на допрос, – сказал младший офицер.

– Хочешь увидеть ее, Автархиня? – спросил хилиарх. – Если нет, я лично займусь расследованием.

– Мы устали. Теперь мы удалимся. Утром расскажешь нам, что узнал.

– Она… Она гов-ворит, – заикаясь, произнес младший офицер, – ч-что какие-то к-какогены высадили с одного из своих кораблей мужчину и женщину.

На мгновение я вообразил, что речь идет о нас с Бургундофарой; но Абайя и его ундины вряд ли могли ошибаться на столько веков.

– Что еще? – сурово спросила Валерия.

– Больше ничего, Автархиня. Клянусь, ничего!

– Я вижу новость в твоих глазах. Если ты немедленно не скажешь ее, она будет похоронена вместе с тобой.

– Это всего лишь беспочвенный слух, Автархиня. Никто из наших людей не подтверждает это официально.

– Выкладывай!

Младший офицер выглядел напуганным.

– Говорят, снова видели Северьяна Хромого, Автархиня. В садах, Автархиня…

Сейчас или никогда, решил я. Подняв гобелен, я выступил вперед, и маленькие колокола рассмеялись, а большой над ними ударил трижды.

43. ВЕЧЕРНИЙ ПРИЛИВ

– Что ж, наша встреча удивляет меня не меньше, чем вас, – обратился я к ним. И по меньшей мере для троих присутствующих это было правдой.

Балдандерс (вот уж никак не ожидал увидеть его после того памятного нырка в озеро и все же видел, когда он сражался за меня перед Престолом Правосудия Цадкиэля), точно такой, каким я запомнил его по предыдущей встрече, теперь вырос настолько, что я уже не мог считать его человеком; лицо его еще больше отяжелело и расплылось, а кожа побелела, как у той водяной женщины, которая некогда спасла меня, когда я тонул.

Девушка, чей брат выпрашивал у меня подаяние возле их хижины, стала теперь женщиной лет шестидесяти с лишним, и отпечаток прожитых лет лег на нее поверх худобы и загара. Прежде она опиралась на посох так, как будто он был не только атрибутом ее профессии; теперь же она выпрямилась, точно молодая ива, и глаза ее сверкали.

О Валерии не напишу ничего – кроме того, что я узнал бы ее тотчас и где угодно. Глаза ее ничуть не изменились. Это были все те же ясные глаза девушки, которая, закутавшись в меха, шла ко мне через Атриум Времени, и Время не имело над ними власти.

Хилиарх отдал мне честь и упал на колени, как когда-то кастелян Цитадели, и после нехорошо затянувшейся паузы солдаты и молодой офицер последовали его примеру. Я жестом велел им подняться и, чтобы дать Валерии время прийти в себя (я испугался, что она упадет в обморок или что похуже), спросил хилиарха, не был ли он младшим офицером, когда я сидел на Троне Феникса.

– Нет, Автарх. Тогда я был еще юнцом.

– Однако ты явно помнишь меня.

– Мой долг – знать Обитель Абсолюта, Автарх. Здесь повсюду расставлены твои изображения и бюсты.

– Они… – Голос был таким слабым, что я едва расслышал его. Я обернулся, чтобы удостовериться, что это и впрямь говорит Валерия. – Они совсем не похожи на тебя в прошлом. Они такие, каким, я думала… – Я ждал, что она скажет. Она махнула рукой. Это был совершенно старушечий жест. – Такие, каким, я думала, ты вернешься ко мне, вернешься в нашу фамильную башню в Старой Цитадели. Они похожи на тебя сейчас. – Она рассмеялась и заплакала.

По контрасту с ее голосом слова великана прогрохотали, как колеса телеги:

– Ты такой же, каким был всегда, – сказал он. – Многие лица стерлись из моей памяти, Северьян, но твое я помню.

– Ты говорил, что нам нужно уладить между собой одно дело. Я бы предпочел оставить все как есть и протянуть тебе руку.

Балдандерс поднялся, чтобы пожать ее, и я увидел, что теперь он стал вдвое выше меня.

– Свободен ли он в Обители Абсолюта, Автарх? – спросил хилиарх.

– Свободен. Он и в самом деле творение зла; но таковы и мы с тобой.

– Я не сделаю тебе ничего плохого, Северьян, – пророкотал Балдандерс. – И никогда не делал. Когда я выбросил твой камень, я поступил так потому, что ты верил в него. А это было плохо или так я тогда думал.

– Плохо, но и хорошо; впрочем, все уже позади. Давай забудем об этом, если сможем.

– Он причинил вред, – вмешалась пророчица, – когда говорил здесь, что ты принесешь с собой погибель. Я же говорила им правду – ты принесешь с собой перерождение, но они не поверили мне.

– Он тоже говорил правду, – сказал я, – как и ты. Необходимое условие рождения нового – это разрушение старого. Тот, кто сажает хлеб, выкорчевывает сорную траву. Вы оба – пророки, хотя и разного рода; и каждый из вас прорицает то, чему научил его Предвечный.

Тут в самом дальнем конце Гипогея Амарантового распахнулись огромные двери из лазурита и серебра – двери, которые в мое правление открывались только для торжественных процессий и церемониальных представлений иноземных послов – и уже не одинокий офицер, а десятка четыре солдат с фузеями или сверкающими копьями в руках проникли в помещение. Солдаты отступали, повернувшись спиной к Трону Феникса.

На мгновение они приковали мое внимание настолько, что я даже забыл, как много лет прошло с момента нашей последней встречи с Валерией, – ибо для меня это время измерялось не годами, а какой-то сотней дней, если не меньше. Поэтому я выговорил уголком рта, по старой привычке, закрепленной в процессе частых и нескончаемых церемоний, тихо и незаметно, как я научился еще мальчишкой, шушукаясь за спиной мастера Мальрубиуса:

– Похоже, сейчас будет на что посмотреть.

Она охнула, я оглянулся на нее и увидел заплаканное лицо и весь тот урон, что нанесло ему время. Сильнее всего мы любим тогда, когда осознаем, что у предмета нашей любви ничего иного не осталось; думаю, я никогда не любил Валерию сильнее, чем в то мгновение.

Я положил руку ей на плечо, и хотя ни момент, ни место не подходили для романтических сцен, я не жалею, что сделал это, ибо ни на что другое времени не было. В дверь вползала великанша: сначала ладонь, словно пятиногая тварь, потом вся рука. Она была толще стволов многих считавшихся древними деревьев и белая, как морская пена, но изуродованная огромным ожогом, покрытым коркой, которая на наших глазах растрескалась и стала кровоточить.

Я услышал, как пророчица пробормотала какую-то молитву, оканчивавшуюся упоминанием Миротворца и Нового Солнца. Забавно слышать, как тебе молятся, и еще забавнее вдруг осознать, что молящийся забыл о твоем присутствии.

Затем охнула уже не одна Валерия, а, наверно, все мы, кроме Балдандерса. Вслед за другой рукой появилось лицо ундины, и хотя эти части тела не заполнили весь широкий дверной проем, они вместе с массой блестящих зеленых волос были так велики, что создавали иллюзию заполненного пространства. Я часто слышал, как, преувеличивая, люди сравнивают глаза с тарелками. Ее глаза были именно такими; из них катились кровавые слезы, и еще больше крови сочилось из ноздрей.