Идущие в ночь - Васильев Владимир Николаевич - Страница 110

А вот Тури-человеку не довелось полюбить человека. Из всех мужчин, которые оказывались в постели рыжей девчонки, ни один не оставил заметного следа в ее душе. В моей душе. Наверное, это и к лучшему.

Теперь, когда я осознала себя мадхетом, я больше не стану искать в людях того, чего в них нет. Буду любить или не любить их такими, какие они есть. Как, впрочем, и зверей.

Рыжий звал меня вернуться сюда, в лес, когда для карс настанет сезон любви – по человеческому счету, вскоре после синего урожая. Как говорят люди, он сделал мне недвусмысленное предложение, хотя и не облек его в слова. Он видел во мне не вполне карсу, но вполне женщину. То есть самку карсы. То есть…

Ну, в общем, я вежливо отказалась. Сказала, что подумаю, и все такое. То, что женщина обычно говорит мужчине, когда не хочет его обидеть, но и согласиться не намерена. Только, понятное дело, сказала не словами. А рыжий все равно обиделся. Как любой мужчина, который получил отказ даже в самой вежливой форме.

Тьма! Звери, люди… Где же разница? И есть ли она вообще?!

И неужели мне теперь, будучи последовательной, придется отказывать и всем самцам человеческой породы? Ждать – или разыскивать – такого же, как я, то есть оборотня, причем именно мадхета. А с человеком – ни-ни. Чушь какая!

Тогда почему я отказала рыжему хищнику?

Я задумчиво почесала за ухом лапой. Задней.

Ладно. Любовь – это одно, постель – другое, а до синего урожая еще далеко. Может быть, я и вернусь в этот лес.

Но сначала надо побывать в У-Наринне. Выжить. И победить.

Я вдруг почувствовала прилив сил и уверенности. Ведь мы дошли до Каменного леса! Как ни трудно было, а дошли. Почти. А раз дошли – значит, сумеем выжить. И вырвать победу у соперников. Конечно, будет трудно. Нечеловечески трудно. Но ведь мы и есть нелюди. А там, где интересно, не может быть легко.

Как говаривал Унди Мышатник, упокой его Тьма, самое вкусное молоко у бодливой коровы.

Я не видела, как взошел Четтан. Деревья закрывали все, кроме клочка неба над головой. Небо было лиловым.

Я тихонько заурчала и потерлась боком о ствол старой березы. Рыжие шерстинки остались на шероховатой, посеревшей от времени коре.

Невидимый за лесом Четтан медленно поднимался над горизонтом. На западе медленно сползал под землю Меар. Небо в просветах крон меняло цвет. Из него постепенно уходила синева, а взамен оно наливалось вишневой спелостью. Когда Меар почти целиком скрылся за краем мира, в небе четтанского утра остался лишь легкий оттенок голубизны.

Жар превращения растекся по моим жилам. Мне сделалось зябко. Желудок подскочил к горлу мерзким комком. Перед глазами заколыхалась душная муть. Я вцепилась когтями в землю. Внутри меня с противным пощелкиванием зашевелились ребра. Тьма! Хуже всего, когда меняются кости… Последним распрямился позвоночник, и я поднялась с четверенек. Ноги почти не дрожали, и сердце уже билось ровно.

Боль.

Превращение – это боль. Неописуемая и всепоглощающая. Но боль по-настоящему страшна тем, что означает смерть или увечье. Я же на пересвете не умирала, я рождалась заново. Здоровой и невредимой. И мое новое, цельное «я» больше не стремилось погасить сознание, ускользнуть от боли и ужаса превращения в темноту.

Хвала богам, которые создали меня оборотнем. И спасибо тому, кто подтолкнул меня на путь в У-Наринну. Слышишь, Лю? Вместе с памятью синих дней ко мне пришло и воспоминание о том, как погиб Беш. Я вспомнила неопрятного старика, который двигался с быстротой оборотня и говорил со мной на языке карс. И крошечного котенка карсы, который невесть как оказался под ножами людей. Рыжий котенок был таким же беззащитным, как тот полосатый кошачий малыш, погибший девять кругов назад от ножа Сишара. И моя преданность Хозяину рухнула под стремлением уберечь и защитить кроху от людей.

Но откуда вдруг взялся рыжий котенок? Убивая Беша, я об этом не думала.

Зато теперь я отчетливо понимала – без магии тут не обошлось. А значит, это было делом рук чародея. Скорее всего Лю. Кому еще нужно было, чтобы я осталась бездомной? И готова была бежать куда угодно – хоть к джерху в зубы, хоть в Каменный лес, – прежде чем в Айетоте начнется охота на оборотня. На меня. Останься жив Беш, и я не пошла бы в У-Наринну. Не поверила бы обещанию Лю вернуть мне память меарских дней, будь он хоть четырежды чародей, и отмахнулась бы от него.

Слышишь, Лю? Это действительно ты подстроил смерть Беша? Прежняя Тури попыталась бы убить тебя за это. Сегодня, накануне Ночи и в преддверии У-Наринны, я нынешняя говорю тебе «спасибо».

«Не стоит благодарности», – ехидно прозвучало у меня в мыслях. И снова настала внутренняя тишина.

Тьма тебе в печенку, колдун. Ну до чего же ядовитый старикашка! Я обнаружила, что улыбаюсь.

– Доброе утро, госпожа! – радостно приветствовал меня Корняга. – С превращеньицем!

– Доброе, – отозвалась я. – И я сегодня добрая, так что по корням не получишь. Но если еще когда-нибудь ляпнешь мне после пересвета про «превращеньице» – ох и влетит тебе! Долго потом будешь сучья пересчитывать.

– За что? – надулся корневик. – Я же хотел как лучше! Вот Моран тоже всегда…

– Кто? – заинтересовалась я.

– А? Что ты говоришь? – Корняга вдруг скоропостижно оглох.

Я шагнула к нему. Надо полагать, на моем лице было написано, что доброта моя не беспредельна. Пенек замахал на меня ветками.

– Скажу, скажу! Только не трогай! Ты меня и так вчера поцарапала. А у меня еще ожоги от вампиров корой не затянулись! Все меня обижают, никто не любит…

– Я тебя люблю, – сурово сказала я. – Живо рассказывай, кто такой этот Моран. Не то опять поцарапаю. Любя.

– Да Одинец же, – скрипуче вздохнул Корняга. – Его по-другому еще Мораном зовут. Только он почему-то не хотел, чтобы ты знала. Беда мне с вами! Теперь еще и Одинец по стволу накостыляет. И чего вы, оборотни, такие беспокойные?

– Жизнь у нас такая, – сказала я.

Значит, у Одинца есть еще одно имя. Моран. Имя как имя, и почему он не хотел мне его говорить? Я пожала плечами. Какая мне, собственно, разница? Может быть, анхайр считал Мораном свое человеческое воплощение, а вулха всегда называл Одинцом. А может, побоялся доверить мне настоящее имя, отделался прозвищем? Ну и дурак же он тогда! За время совместного пути мы с анхайром успели узнать внутреннюю суть друг друга. А путешествие во Тьму за ушедшими половинками наших душ связало нас нитью, которую теперь не разорвать никогда. Если бы я захотела причинить вред Одинцу, мне не стало бы помехой незнание истинного имени.

Но разве я смогу пожелать вреда серому брату? Немыслимо.

Впрочем, Моран назвался Одинцом давно, еще до моста через каньон и землетрясения. Тогда он мог опасаться меня. А потом просто забыл сказать мне свое человеческое имя. Лопух потому что. И урод.

Я вздохнула и потянулась к двумеху за одеждой и сапогами.

А вот у меня только одно имя. Беш Душегуб, мой бывший Хозяин (сразу три имени!), пытался называть меня-карсу не Тури, а как-то иначе. Кажется, Висса. Но я откликалась только на имя Тури. Может быть, потому, что так звал меня Унди Мышатник. И красным днем, и синим.

Кстати, если уж интересоваться именами: почему у старого пьяницы Унди было такое прозвище – Мышатник? С мышами он на моей памяти дела не имел и вообще терпеть их не мог. Наверное, потому, что у всякого знающего Унди складывалось впечатление, что Мышатник постоянно занят какими-то своими делами. Кропотливыми и неприметными, как мышиная возня.

Я привычным движением подтянула ремни, поправила гурунарские ножи в наручах и ласково потрепала Ветра по холке. Жеребец всхрапнул и потянулся губами к моей руке. Эх… Скоро мы расстанемся, мой верный конь. Сегодня – последний день, когда ты несешь меня на могучей спине. Я собралась вскочить в седло и уже протянула руку пеньку, чтобы он взобрался ко мне на плечо. Но в последний миг остановилась и подозрительно глянула на Корнягу.

Пенек топтался на месте, растопырив сучки и путаясь в собственных корнях. Глазки-ягодки он зажмурил. Похоже было, что у корневика происходит внутренняя борьба.