Ночь Охотника - Сальваторе Роберт Энтони - Страница 57

Однако, по-видимому, любое государство в конце концов приходит к стагнации, и во время этого застоя силу обретают злые люди, руководствующиеся алчностью или жаждой власти. Подобно язве, они находят путь в любое правительство, проникают сквозь лазейки в самых благонамеренных законах, используют их в своих целях, копят сокровища и обеспечивают собственное благополучие за счет других людей, а в несчастьях и смутах винят своих беспомощных подданных, у которых нет ни права голоса, ни прибежища. Они обращаются к крестьянам: «Бойтесь вымогателей!» А вымогатели – это якобы больные, старые, угнетенные.

Они искажают реальность, чтобы сохранить свои богатства, но все же они никогда не чувствуют себя в безопасности, потому что такова кара истории; и когда они заканчивают грабить, неправедное государство рушится и погребает под собой и угнетенных, и угнетателей.

И тогда несчастья и болезни воцаряются на полях, на море, в лесах, среди работников и крестьян, рыбаков и охотников, среди тех, кто сеет, и тех, кто ест.

Потому что, боюсь, поэзия истории – это мрачная поэзия, она звучит как предупреждение об опасности, а потом она исчезает в памяти далеких поколений, превращается в легенды, а новые вредители выползают из своих коконов и пируют за счет несчастных.

Так не должно быть, но это происходит слишком часто. Я надеялся на нечто новое, лучшее, на нечто продолжительное, и это привело к договору ущелья Гарумна, о котором я начинаю сожалеть.

И поэтому мне следует погрузиться в отчаяние.

Но нет, я далек от безнадежности, потому что я видел божественную справедливость, я получил обратно самое ценное, что может быть в этом мире, – самых верных друзей и супругу, какие только могут быть у смертного существа. Мы идем вперед с открытыми глазами, с открытыми сердцами, мы Компаньоны из Халла, мы прекрасно знакомы с поэзией истории и твердо настроены сделать так, чтобы эти печальные ноты сменились триумфальными тактами и мягкими мелодиями надежды и справедливости. Мир погружен в хаос, но мы несем с собой порядок.

Мир затмила тень, но мы намерены нести свет.

Однажды, не очень давно, мне пришлось уговаривать своих бывших спутников совершать хорошие дела и самоотверженные поступки; теперь, наоборот, я окружен теми, кто побуждает меня к самоотречению.

Потому что даже мрачная правда не может изгнать из моего сердца неиссякаемый оптимизм, надежду на то, что в жизни есть еще что-то лучшее, что-то большее, нормальное общество, где слабые не боятся сильных.

Мы найдем свой путь, найдем нестройные ноты в страшных стихах; так получилось в случае с личем, которого Реджис притащил за собой, с этой тварью, Темной Душой, которая считала себя сильнее нас.

Потому что это была часть игры, которую мы могли бы предвидеть, если бы взглянули более внимательно на нашего друга-хафлинга. Если бы мы вспомнили правду о Пузане – о том самом Реджисе, который давным-давно навлек на нас проклятие по имени Артемис Энтрери (впрочем, с тех пор он перестал быть проклятием…).

И теперь мы действуем более осторожно, потому что в Реджисе появилось что-то новое – какая-то необычная аура, странные манеры, желание бросаться навстречу опасности, иногда напрасно, – и это «новое» привлекает к нам беды.

Пусть будет так. Возможно, как говорит старая пословица, это часть его обаяния.

А я скажу, что он сам ищет смерти.

Дзирт До’Урден

Глава 15

Родной дом

– Ну что, эльф, если у тебя есть какие-то мысли, пора их озвучить, – обратился Бренор к Дзирту, когда они выбрались из лодки, сделанной из шляпки огромного гриба, на узкий грязный берег перед стеной подземного замка и открытыми воротами, ведущими в Гаунтлгрим. Вся гигантская пещера была тускло освещена свечением, испускаемым лишайниками, и вокруг импровизированной лодочки распространялось еще больше света, потому что Кэтти-бри сотворила соответствующее заклинание, прежде чем они вступили в длинный туннель, ведущий в пещеру.

Вульфгар прочно удерживал суденышко одной могучей рукой, а вторую использовал как мостки, чтобы его спутники смогли сойти на берег. Когда Бренор подошел к переднему краю лодчонки, огромный человек легко перенес его на сушу.

Покачав лохматой головой, Бренор посмотрел на друга.

– Ты такой же сильный, как и в прошлый раз, – пробормотал дворф.

– Когда я видел Пуэнта, давно, в одной пещере, он мыслил вполне ясно, – сказал Дзирт дворфу. – Возможно, в душе его осталось достаточно от прежнего Тибблдорфа Пуэнта, и мы сумеем уговорить его пойти с нами к жрецу, который избавит его от проклятия.

– Что-то я не сильно в этом уверен, – возразил Бренор. – Когда я его в последний раз встречал, он вел себя то так, то эдак, то смеялся, а то злобно скалился; только что был другом, и тут же превращался в монстра. Он держал себя в руках из уважения ко мне и моему трону, так я думаю, но это давалось ему с трудом.

– У меня есть свиток, – напомнила им Кэтти-бри, сходя на берег при помощи могучего Вульфгара. – А еще Реджис, дал мне вот это. – Она продемонстрировала небольшой сапфир.

– Не слишком просторная тюрьма по сравнению с той, в которую ты посадила лича, – заметил Бренор.

– А она сработает? – осведомился Дзирт.

– Это лучшее, что у меня есть, – ответил Реджис, отстраняя предложенную Вульфгаром руку и легко перепрыгивая на берег. Он стряхнул песок и капли воды со своей нарядной одежды, расправил штаны.

– Тогда, если это нужно сделать, мы это сделаем, решил Бренор.

И четверо продолжали разговаривать на ходу; но Вульфгар, идущий в хвосте, молчал и почти не слушал. Пользуясь своей немалой силой, он вытащил шляпку гигантского гриба на берег и поспешил догнать своих спутников, которые входили в величественный верхний зал Гаунтлгрима.

Это место не походило на Мифрил Халл, сразу же заметил Вульфгар, потому что его первый зал был очень просторным. А Вульфгар помнил, что к главным помещениям Мифрил Халла вели лабиринты туннелей. Напротив, Дзирт описывал первый зал как жемчужину верхних уровней Гаунтлгрима. Несмотря на явные различия в планировке, варвару показалось, что все это он уже где-то видел, и это чувство было таким сильным, как будто он сам участвовал в событиях, некогда происходивших в этом подземном комплексе. Он живо помнил тот давний день, когда отряд их впервые вошел в Мифрил Халл, когда Бренор вернулся домой.

Вульфгар ощутил покалывание под левым коленом, но это, как он знал, была воображаемая боль: коготь тролля впился ему в ногу в прошлой жизни, в совершенно другое тело.

Но запахи этого места были ему знакомы, словно их оставляли после себя призраки умерших дворфов. И мысли его устремились прочь, на многие десятилетия назад, к другому месту, даже к иному телу.

Он тряхнул головой, чтобы отогнать воспоминания, и вернулся к настоящему. Дзирт, Кэтти-бри и Реджис стояли у стены зала справа от двери. Кэтти-бри усилила магическое освещение, и теперь детали окружающего были ясно видны. Вульфгар заметил иссохший труп – съежившееся тело женщины, обнаженное, жестоко изуродованное.

Кэтти-бри благословила тело и побрызгала на него священной водой, и только тогда Вульфгар вспомнил рассказ Бренора о его последнем визите в Гаунтлгрим и о мрачной судьбе спутников дворфа. Очевидно, Кэтти-бри сделала так, чтобы эта женщина никогда не восстала из мертвых в качестве вампира, хотя прошло много месяцев с того дня, как вампиры-дроу убили ее.

Взгляд Вульфгара упал на Бренора: дворф медленно, словно в трансе, шагал по направлению к прекрасному трону, который стоял на возвышении в двадцати шагах от стены, напротив парадного входа. Быстро взглянув на троих других и осмотрев просторное помещение, варвар поспешил к своему приемному отцу.

– Это трон дворфских богов, – объяснил Бренор, когда Вульфгар подошел ближе. Дворф потирал отполированный подлокотник великолепного трона, гладил его, словно живое существо. – Трижды я сидел на нем, дважды к своему счастью, а в третий раз меня сбросили.