Сержант милиции (Часть 1) - Лазутин Иван Георгиевич - Страница 79

- Ума не приложу, зачем я ему потребовался? - сказал он уборщице, которая поливала цветы на подоконнике. - Неужели насчет Митрошкина? Вот беда мне с ним. Всю бригаду подводит. В воскресенье напьется, а целый понедельник куролесит. Никак не перевоспитаю.

- А ты к ипнозу своди его. Как рукой снимет. Моя кума своего возила зимой, с тех пор в рот не берет.

- Что ты говоришь?

- С места не сойти.

Илья Филиппович открыл рот и хотел спросить что-то еще, но в это время из кабинета вышла молоденькая секретарша и кивнула ему головой.

- Пройдите.

Илья Филиппович быстро встал, почти на цыпочках подошел к девушке и приложил к губам большой и шершавый, как корень, указательный палец.

- Барышня, - склонился он над девушкой и вежливо спросил: - одно только словечко - насчет Митрошкина?

Секретарша молча пожала плечами и села за машинку.

- Ну, а все-таки... Хоть знать, за что будут голову сносить?

- Не знаю, не знаю, - не глядя на Илью Филипповича, громко ответила девушка и принялась стучать на машинке.

Крякнув для смелости, Илья Филиппович твердыми шагами переступил порог.

- Здравствуйте, товарищ Барышев. Садитесь.

- Здравствуйте, Сергей Васильевич! - с достоинством знатного на заводе мастера ответил Илья Филиппович и пожал протянутую руку директора.

- Как жизнь?

- Не жалуемся.

- Как работа?

- Как будто справляемся.

- Илья Филиппович, у меня к вам просьба. Завтра к нам приезжает новый учитель. Поместить его пока некуда. Я слышал, у вас неплохая квартира?

- Живу, как Привалов. Пятистенный дом, восемь окон, а всего двое со старухой.

- Вы не можете на время уступить одну комнату для учителя?

- Сергей Васильич, об чем разговор - хоть две!

- Как с мебелью?

- О, - махнул рукой Илья Филиппович, - полная горница.

- Значит, договорились. Приготовьте со старухой уголок, а насчет платы не беспокойтесь. Платить будет завод.

- О нет, Сергей Васильич. Чтобы я со своего завода взял копейку? Нет, нет...

- Все-таки стеснят вас...

- Что ты, Сергей Васильич! Старуха будет рада без памяти. Она у меня одичала одна-то. Да и сам я по части культурного дела нет-нет да и перейму что-нибудь. Насчет политики потолковать. Как ни говорите, все-таки в одном доме. А он что, с женой и с ребятишками?

- Не он, а она. Молодая девушка, москвичка, только что окончила университет и вот едет к нам.

Илья Филиппович поднялся, заморгал, а потом широко развел руками.

- Да мы ее со старухой на руках будем носить. Заместо дитя родного жить будет!

- Спасибо, товарищ Барышев. Завтра возьмите мою машину и с комсоргом завода на вокзал. Московский поезд приходит в восемь вечера. А пока - бывайте здоровы.

Пожав руку директора, Илья Филиппович вышел.

- Попало? - спросила уборщица, которая теперь уже протирала окно.

- Мне? За что? Боялся, опять пошлют куда-нибудь по обмену опытом, ответил Илья Филиппович. - А мне эти доклады - вот, как нож острый, - провел он ребром громадной ладони по волосатой шее. - Страсть не люблю выступать...

47

Никак Захаров не предполагал, что совещание работников милиции Московского железнодорожного узла, на котором собрались представители всех вокзалов столицы, так круто повернет его жизнь. Все, что наболело у него за три года работы, он высказал, выступая в прениях. Высказал смело и страстно. Бездушие и формализм Гусеницина был преподнесен с трибуны так едко и так образно, что не раз речь Захарова прерывалась то аплодисментами, то смехом.

- ...Но Гусеницин, товарищи, не единица. За плечами Гусеницина стоят кадры куда крупнее...

И тут Захаров обрушился на начальника отдела Колунова.

В зале стояла тишина. Говорил не кто-нибудь из начальства, наторелый и опытный в ораторских делах, а простой сержант, И так говорил!.. А когда председатель, полный седой генерал, известил колокольчиком, что время Захарова истекло и что пора "закругляться", то зал загудел:

- Продлить!..

- Правильно говорит!..

- Пусть продолжает!..

Захарову дали еще пять минут. Он снова вернулся к Гусеницину и Колунову. Зал снова притих. Так смело на совещании еще никто не критиковал свое начальство.

- Если собрать все слезы малограмотных приезжих, которых оштрафовал Гусеницин только за то, что они не там перешли, не там закурили, не там сели... и если к этим слезам прибавить еще слезы тех запоздавших москвичей, которые в лютые морозы умоляли его пустить обогреться в вокзал, то из этих слез можно сделать ледяную горку, на которой Гусеницин и Колунов могли бы вспомнить свое детство. О фактах бездушия Гусеницина я трижды писал рапорта и трижды был бит за свой гуманизм. Колунов назвал это гуманизмом да еще филантропическим. Он любит говорить красивые слова и часто читает лекции о том, что такое карательная и воспитательная политика Советского государства. Все мы прекрасно понимаем существо этой политики, понимаем также и то, что в нашем советском законе выражается воля нашего народа, что мы, работники органов милиции, призваны народом, партией и правительством стоять на страже порядка и советской законности. Все это так! Но нужно помнить, что жизнь не стоит на месте. Жизнь движется в стремительном темпе вперед. Иногда случается так, что вчерашние одежды, вчерашние инструкции и нормативы уже не по плечу сегодняшнему дню. Мы растем, растем быстро, обгоняя инструкции и нормы. Было время, когда при виде убегающего преступника, который ранил гражданина, мы сначала бросались за преступником, а потом уже помогали потерпевшему. Так было нужно: в этом была горькая необходимость. Теперь не те дни стоят. Наши успехи диктуют другое: сначала помоги потерпевшему, потом настигай преступника. Он никуда не уйдет, а человек, потерпевший, может погибнуть...

Далее Захаров говорил о том, что в годы гражданской войны, когда в Советской стране были выработаны еще далеко не все законы и инструкции, великой силой молодого государства являлось революционное правосознание победившего пролетариата.

Тем более, говорил Захаров, теперь, когда построен социализм, когда советский человек твердо знает, куда и как ему идти, мы не должны выбрасывать за борт это ценнейшее ядро нашей законности - революционное правосознание.