Иная. Песня Хаоса (СИ) - "Сумеречный Эльф" - Страница 82

Вскоре клетка остановилась посреди площади и осужденных вывели на деревянный помост, возведенный специально для казней. Котя видела еще летом, как на нем сделали плаху для наиболее жестоких воинов Молниесвета, замеченных в самых ужасных бесчинствах. В их чисто вошли командиры наемников Аларгата и воеводы враждебного князя.

Теперь же, подгоняя мечами и копьями, перепуганных «преступников» вытолкали из клетки и заставили подняться. Напротив помоста стоял князь. Он слез с коня и взошел на высокое деревянное сооружение, отчего чудилось, будто он заслоняет полнеба, нависая грозовой тучей.

— Отпустите этих несчастных, — с деланной ленцой приказал он, подняв вверх правую руку. Стражи подошли к матушке, дядьке Крашу и блаженной, освобождая их; на младенца никто цепей, к счастью, не надевал.

— Котя… — охнула матушка, когда ее принудили спуститься с помоста.

— Юлкотена остается, — вполголоса приказал князь. От его негромких распоряжений на площади воцарилась мертвая тишина. Толпа замерла, как зверь перед прыжком, готовясь к зрелищу. Котена обводила ее усталым взглядом, натыкаясь на знакомые лица. Два из них устойчиво будили неконтролируемую ярость: Вхаро и Ауда.

— Оставьте мою дочь, — взмолилась мать, кидаясь на доски мостовой возле возвышения, с которого повелевал владыка града.

— Она — Иная! Ее зовет песня Хаоса! Ей не место среди людей, — тут же злобно завизжала Ауда, едва не топча своим конем матушку. Котя дернулась в путах, готовая с места накинуться на злодейку. Хотя бы воины дружины по-прежнему оставались верны своему делу и не позволяли вершить самосуд. Они отогнали Ауду. Но кому от этого легче?

— Пустите меня к ней! — кричала матушка, когда ее подальше оттащили от помоста.

Сначала ее оттолкнула охрана, потом уже удерживал дядька Краш. Его лицо выражало невозможную скорбь, но он что-то твердил насчет маленького сына и того, что нельзя вот так глупо умирать, если даровали помилование. Котя мучилась, глядя на эти страдания. Самой же ей едва хватало воздуха, чтобы выкрикнуть надрывно:

— Мама! Мама! Матушка!

Крик тонул в заново поднявшемся гомоне толпы. Вскоре князь негромко приказал:

— Тихо.

И площадь смолкла, как пораженная внезапным гибельным мором.

Дождьзов оставался спокоен и непоколебим. За его спиной развевался алый плащ, взгляд неподвижно впился в осужденных. Утешало лишь одно: Котя не видела на помосте палачей с топором или веревкой. Хотя кто знает, как по верованиям надлежит в стольном граде умерщвлять созданий чуждого мира. Но, скорее всего, на площади происходил суд, а не вершилась казнь.

«Суд. И что с того? Кто же нас помилует», — подумала Котя. Оставшись одна рядом с Вен Ауром, она вновь ощущала себя маленькой и беспомощной. Где-то внизу все еще стенала мать, бешено смеялась Ауда, ухмылялся Вхаро. Со всех сторон неслись хищные птицы осуждающих взглядов. И вот безмолвие толпы прорезал голос князя:

— Вен Аур, ты храбро сражался на нашей стороне. Почему, создание Хаоса?

— Потому что не все создания Хаоса монстры, мы сами выбираем, какими быть. Нам ничего не диктуют закостенелые страхи и традиции, — тяжело переводя дыхание, ответил честно горький пленник.

— Ты еще говоришь, что наши священные традиции «закостенели»? Как ты смеешь! — возмутился князь, угрожающе взметнув плащ.

— Нет, не надо, не трогайте его! Вен, молчи! Только не убивайте его, отнимите мою жизнь, но не убивайте его! — взмолилась Котя, падая на колени. Она почти не почувствовала боли, стукнувшись с размаху о доски и стесывая кожу. Вряд ли ее порыв убедил хоть кого-то. Но мыслить трезво мешал предельный ужас, да все не за себя, а за любимого. Больше всего Котя боялась, что потеряет Вен Аура, разлучиться со своей песней. Лучше бы их обоих убили накануне, не устраивая все это паскудное представление.

— Смелая девушка. Правду говорят, что зов связывает созданий Хаоса, — снисходительно отозвался князь.

— Нас связали духи! Две жизни — одна судьба! — лепетала Котя, хотя князь велел жестом умолкнуть, но она не унималась: — Пощадите мою мать, брата и отчима.

— Я их отпустил, — заметил князь. — Пусть живут в вашей избе.

— Они ни в чем не виноваты и ни о чем не ведали, когда пришли к нам, — твердила Котя, с болью глядя, как пытается задеть матушку своим конем Ауда, будто ей не хватало других развлечений. Но проклятая падальщица натянула поводья и замерла на месте, когда Дождьзов с едва уловимой улыбкой степенно огласил свой приговор:

— Вы сражались на нашей стороне, духи не одобрят, если мы убьем вас обоих. Отправляйтесь в изгнание, и если слуги князя увидят вас снова в городах или селениях Ветвичей, то заставят уйти. Или убьют!

«Изгнание? — не понимала смысла слова Котя. — Нас… Нас не казнят?»

Она не знала, ликовать ей или заливаться слезами. От единственной несложной фразы все смешалось, пропала решимость, наступило какое-то полное одеревенение.

— Как изгнание? — выдохнул Ван Аур.

— Как изгнание? — одновременно возмутился Вхаро.

— Умолкните оба. Таково мое решение, моих бояр и воевод, — спокойно ответил Дождьзов. С него спала тень предельной усталости. И как только он умолк, садясь на коня и уносясь в свой терем, толпа снова взорвалась возгласами. Кто-то проклинал такое решение, рассчитывая на кровопролитие, кто-то радовался. Все же еще оставались в городе друзья у горьких изгнанников. Вен Аур плелся, как во сне, за караулом.

— Видишь, братишка, добрый у нас князь, — искреннее радовался знакомый гридь.

— Что же ты… Не боишься меня? — дрожащим голосом спрашивал Вен Аур, когда двое воинов сопровождали его до избы, чтобы приговоренные собрали самые простые необходимые в пути вещи.

— Не боюсь. Ты мне зла не делал. А этот «торговый гость» Вхаро вон военнопленных скупал, чтобы в рабство продать за Круглым Морем. Тьфу! — Парень плюнул себе под ноги. — Еще человек, называется. Ну, вот и пришли, собирайтесь скорее, вам времени дали до сумерек, чтобы покинуть город. Потом я вас провожу до ближней границы княжества. Дальше уж как-нибудь. Но, мой вам совет, уходите куда-нибудь подальше. Так далеко, насколько сможете.

— Спасибо. Друг, — приободрился Вен Аур.

Котя же устало осматривала избу. Там уже заливалась слезами матушка, поднося совсем ненужные вещи, но все больше обнимая дочь, прощаясь с ней навсегда. Все, что накопилось непосильным трудом, одним словом князя велели бросить и забыть. Одно утешало: дядька Краш оставался новым кузнецом, матушка его женой, с ними рос братик. Их не выгоняли и не велели травить.

«Хоть здесь не огонь я после себя оставлю», — с предельной тоской думала Котя, хотя все еще не верила, что расстается с матерью. Она успела привыкнуть к тому, что они живут все вместе. Но все разрушилось из-за одного доноса и пепла медвежьей шкуры. Глупо, нелепо. Видно, всегда так и случается, как набежавшая в одночасье буря. А после — только тишина.

Котя все смотрела на матушку посреди избы, торопливо кидая в узелок теплые вещи и хоть что-то из ценных пожитков, чтобы продать потом. Золотые кубки и парчу она оставила, потому что подарки князя служили отныне вечным напоминанием: он одновременно оказал великую милость, но и причинил неискупимое зло, вняв лиходеям. Видно, так и заведено у них, у князей.

— Котя, доченька, не покидай, не покидай меня. Может, у князя помилование тебе выпросим еще! Ведь ты же человек! Ведь ты же! — всхлипывала матушка, которую беспрестанно гладил по спине дядька Краш.

В этот момент в избу неслышно вошел Вен Аур. Глаза его переливались отблесками Хаоса, словно он желал показать всем, каков он в другой форме.

— Пойдем, — отрывисто сказал он. — Я собрал кое-что из инструмента. Сгодится на что-нибудь. И меч взял. Он-то точно пригодится.

На поясе у него и правда покоились кожаные ножны, в руке он чрезмерно сильно сдавил тощий холщовый мешок и мех для воды.

— Да. Сейчас, — ответила Котя, но губы ее дрогнули, ноги подкосились, и она с глухим «ох» упала на лавку, заливаясь горючими слезами. Рядом заголосила матушка. Вен Аур со склоненной головой застыл в дверях.