Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 21

Но Сашка нетерпеливо елозил руками по ее бедрам, задирая короткую юбку, чтобы потрогать тот красный треугольник купальника. И Лёлины глаза замерли, посмотрели на него, утопив в прозрачной воде. А губы едва слышно шевельнулись:

— Я хочу еще.

Острые Лёлины локти дернулись в его руках, и кисти обвили шею. Чтобы через секунду она оттолкнулась и обхватила его ногами — щиколотки скрестились за спиной. Сухие потрескавшиеся губы прижались к его.

Покинутые качели обиженно закрутились, забили по ногам. И Сашка подхватил ее руками под бедра, коснулся пальцами влажного от морской воды треугольника купальника. И ему в рот скользнул острый горячий Лёлин язык.

Все вторничное утро Зарайская просидела в кабинете Сигизмундыча. Она откинулась на спинку кресла, разведя руки на подлокотники, свесив ладони, изломанные в кисти. Забросив ногу на ногу, качала на мыске туфлю. И улыбалась.

Шеф вился ужом. Он то хмурился, то принимался что-то горячо озабоченно говорить. То вставал, будто собирался прогнать, потом опоминался — садился обратно. Не знал куда деваться.

А на лице Зарайской отдельцам явственно читалось: «Что ты мне сделаешь, когда я под таким человеком лежу. — А надо было знать Сигизмундыча, чтобы оценить величину его подобострастия. — Развлекай меня. Если я говорю, что мне скучно заниматься подбором — я не буду заниматься подбором. Хочу вести тренинги — ну так обеспечь».

И, судя по всему, шеф решил обеспечить.

Последние дни Сигизмундыч был странно насуплен и, кажется, пребывал не в своей тарелке. На него поглядывали с опаской и недоверием. И, наверное, этим объяснялось то, что Зарайская вышла из его кабинета легко, танцующей походкой, перестукивая каблуками. С планом «оптимизации тренерского отдела» в руках. Будто дитя с новой игрушкой.

Жанночка со своего места бросила на нее вопросительный, полный преданности взгляд. Попов, который уже собирался на обед, засуетился, чтобы не столкнуться с Зарайской в дверях. Из своего кабинета — смежного с общим — потянулись девочки-подборщицы, которые занимались персоналом уровнем пониже.

Зашумели голоса, захлопали двери. Сам Дебольский тоже подумал, что пора бы размяться. Потянулся взять телефон, и тут его окутал тонкий шлейф горько-сладких духов.

Зарайская наклонилась над его столом — кончики волос мазнули по поднятому экрану ноутбука, — и естественно, почти дружески, сказала:

— Сашка, пошли пообедаем.

Часть 2

13

— А ты популярна.

Рука Зарайской вскинулась за затылок. Пальцы пробежали по левому виску, по щеке, ласкающим движением охватили шею, собирая пряди, и перекинули волосы на правое плечо.

Сидя, она никогда не разводила колен. Почти всегда закидывала одну ногу на другую, стискивала их между собой и, скрестив щиколотки, заводила под стул. Напрягая бедра и голени, будто мастурбировала. Опиралась локтями на столешницу, подавалась вперед. И вот тогда плечи ее поднимались, талия прогибалась, и линия бедра выставлялась напоказ.

Волков, проходя мимо, обернулся, и шаг его замедлился.

— Популярна. — Она даже не сделала попытки взглянуть себе за спину. Будто и так чувствовала лопатками этот пронзительный взгляд.

Снова замолчала, выжидающе глядя на Дебольского. Перебрала пальцами по столешнице и сменила позу: повернувшись вполоборота, оперлась локтем о стол, — и Дебольскому из-под его края стал виден острый носок нетерпеливо покачивающейся туфли.

А он все не знал, с чего начать, рассеянно уткнувшись в тарелку. Дебольский, как все нормальные люди, купил обед: суп, салат. Перед Зарайской стояла чашка кофе и две тарелки с пирожными: приторно-сладкими, рассыпающимися сахарной крошкой, истекающими глазурью, утопающими в сливках.

Она взяла и покрутила в пальцах маленькую десертную вилку.

— Ну, как живешь? — вдруг решился Дебольский. Получилось банально. Ему показалось, что Зарайская сейчас расхохочется в лицо, и искра смеха даже промелькнула в прозрачных глазах. Но нет. Она только улыбнулась:

— Нормально. — И отщипнула краешек пирожного. С его острого среза упала крошка; Зарайская разомкнула тонкие губы — охватила вилку, облизала сладкий крем.

Колька Волков, сидевший за дальним столом, так и смотрел не отрывая глаз, даже не думая начинать есть.

— Дурачок, — коротко и неожиданно бросила Зарайская очень созвучно с его мыслями. Не поворачивая головы и продолжая смотреть Дебольскому в глаза, и ему странным образом показалось, будто говорит она и не она. — Его скоро уволят.

— Откуда ты знаешь? — Он удивленно выпрямился на стуле. Пожалуй, чуть поспешно: тот скрипнул. Но это же было между собой: просто мужики шутили, смеялись, говоря о Волкове и «директорской подстилке».

Зарайская легко пожала плечами:

— Да брось, это же видно, мертвые души в коллективе всегда сразу заметно. Он не тянет, — в голосе зазвучали стальные нотки, — от таких людей надо избавляться. Теперь пришла я — он уйдет. — И снова взялась за пирожное.

А Дебольский вдруг не сдержал непонятную, рвущуюся наружу досаду:

— Ну, у тебя такое положение, что, пожалуй.

А вот теперь она расхохоталась.

Запрокинула голову, открыв тонкую шею с проступающими жилками. И звонкий смех ее прокатился по маленькому залу кафе, заставив вздрогнуть ожидающих у кассы.

— Хочешь знать, под кем я лежу? — И насмешливо посмотрела ему в глаза.

Александр почувствовал, как впервые, бог знает за сколько лет, щеки его заливает румянец. И поспешил отнекаться, как сделал бы любой на его месте:

— Нет, что ты. Извини, это было…

Но она перебила:

— Да нет, тебе интересно. — Повертела за вилку и на мгновение опустила глаза на пирожное: — Корнеев.

Сказала это легко, запросто. Как нечто само собой разумеющееся.

Невнятная котлета с гарниром из зеленого горошка встала у Дебольского в горле:

— Генеральный? — с трудом не поперхнувшись переспросил он и не разжевывая сглотнул твердый комок.

Зарайская согласно повела плечами.

А он поймал себя на смутном чувстве уважения и разозлился. Уважения за что?!

Алексею Петровичу Корнееву было пятьдесят шесть лет. Он был стар, женат и сварлив. Никакие «Армани» не скрывали его торчащего брюха. И волосатых, со вздутыми венами рук.

Но Зарайская то ли не замечала, то ли делала вид, что не замечает его проступивших в мимике не очень и тайных мыслей. Наконец-то глянула на Волкова, улыбнулась ему уголками губ, осчастливив парня, наверное, до поллюционных снов. А потом ровным тоном, так, будто они беседовали уже много-много часов, спросила:

— А ты как? Женат?

— Женат, — машинально подтвердил Дебольский. — И сын есть, — добавил он.

— Молодец. — Зарайская на мгновение подняла глаза. И было в них что-то… но он не смог разобрать что.

— А ты?

— М-м-м, — она не сразу ответила: сжала между небом и языком сладкий кусочек пирожного, отчего губы ее вытянулись, и на щеках проявились ямочки, рассосала и только потом покачала головой: — Нет. — Отрицательно взмахнула вилкой.

— Почему?

— Не хочу, — рассмеялась, глядя в глаза, — пусть меня любят все мужчины. — Она шутила. И снова коротко улыбнулась в сторону Волкова, будто и не ему конкретно, и в то же время ему.

— Саша, — вдруг позвала она тихо и ласково. И у Дебольского по спине побежали мурашки, волосы на руках встали дыбом. А Лёля наклонилась близко к столу, оперлась на него острыми локтями и посмотрела в глаза: — Ну же, расскажи мне о себе. Как ты живешь?

Он не вспоминал о Лёле семнадцать лет — ровно половину жизни. И не мог сейчас понять почему. Приехал в Питер, и будто вся жизнь осталась где-то позади. Как отрезало, и все это было не с ним.

А ведь Лёлька Зарайская, Пашка Свиристельский — все его старшие школьные годы. Девятый — одиннадцатый классы. Все тогда делилось на троих — жизнь делилась на троих.