Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 22

Они с Пашкой были из «а», Лёля из «б». Но каждый день — в дождь и снег — они вдвоем провожали Лёльку домой. В десятом по средам у «б» класса было на один урок меньше, и они каждую неделю прогуливали физкультуру (а потом копили, скидывались и покупали физруку коньяк), по четвергам наоборот: и тогда они терпеливо ждали у школьных дверей. У них даже не было других друзей, всегда только они трое: не разлей вода.

А когда Лёльку запирали на несколько дней, они тоже по очереди прогуливали школу. И дежурили под ее окнами, крича и подбадривая: покупали ей шоколадки и втягивали на второй этаж за веревку или долго не попадая кидали в окно.

Когда им было по семнадцать, они по очереди учились целоваться в подъезде. Но почему-то Лёлькино пальто с облезлым воротником запомнилось ему куда сильнее вкуса тех поцелуев.

А после настало первое лето после школы. Жаркое лето семнадцатилетия. Вслед за которым Сашку уже ждало место в питерском институте, а Пашка улетал к отцу на Сахалин: родители его были давно в разводе, и школу парень заканчивал у матери в Москве, а потом, как чемодан, передавался бывшему мужу.

И было последнее лето в Крыму. Их странный парадиз. Где они проболтались почти два месяца: втроем — на жарком пустынном пляже. Не занятые ничем, кроме друг друга.

Лёля лежала на солнце или на воде на своем надувном, желтом — надо же, Дебольский даже подивился этой остро помнимой подробности, — ярко-желтом матрасе. Они пекли в золе картошку, варили в котелке уху из купленной в деревне рыбы.

Целовались и трахались. И, что странно, не было никакой ревности. Даже мысль эта показалась бы им тогда непонятной. Зато было какое-то необъятное море любви, или как они это тогда называли. Они носили Лёльку на руках, делали для нее качели и собирали ракушки. С какой-то сумасшедшей детской восторженностью любуясь веснушками, растрепанными волосами неопределенного цвета, жидкими белесыми ресницами, выцветшими на солнце. Она любила весь мир и всем дарила эту любовь.

Там было столько света. Моря, ветра, жаркого лета. Что все вкупе казалось самым лучшим, самым желанным.

В те дни, когда Лёля отрывалась от своей бесконечной солнечной ванны, ее охватывала необъяснимая жажда деятельности. Она хватала их за руки: Сашку за левую, Пашку за правую. И тащила в горы, в лес. Втроем они излазили все побережье, приходя усталыми, вымотанными. Теряли счет часам и дням. Ночевали в старой, когда-то брошенной рыбаками, хижине. В которой не было даже стекол, смертельно пахло пылью. И из мебели валялся один только ими же притащенный матрас.

Самые томительные, сладостные мгновения жизни Сашка пережил на этом матрасе. Когда Лёля отдавалась им по очереди так долго, как только могли выдержать вчерашние мальчишки. И в этом сладостном бреду дни переходили в ночи, ночи в рассветы. А они только обнимались, целовались и совокуплялись.

И надо же, он все это будто забыл. Как вытравилось из памяти. Было — и не было.

Потом они вернулись в Москву. Парадиз остался где-то там, за спиной. Сашка через два дня уже улетел в Питер. Еще один раз он виделся с Пашкой — лучшим и единственным своим другом с первого класса, — но это было уже на вокзале, за сутки до его собственного отъезда. Тогда они обещали друг другу звонить. Клялись и божились в вечной дружбе.

И, в самом деле, Пашка еще раз звонил: уже с Сахалина. Жаловался на все и вся. Он уже, кажется, ненавидел и отца, и «чертов Сахалин», и заодно мать, которая позволила ему тогда поехать. Потому что там жизнь оказалась еще херовей, чем тут. И он уже жалел, что не поступил в институт, и боялся загреметь в армию.

Саша же только-только вливался в новую жизнь. Питер, институт, тети-дядина квартира. И начинающийся роман с девочкой с филфака (который так ни во что и не вылился, и даже толком не сложился), и он пропустил Пашкины слова мимо ушей. Пообещал позвонить через пару недель. Потом забыл. Еще месяца через три набирал его: один раз попал, когда Пашки не было дома, второй раз никто не взял трубку. В третий телефон оказался отключен, и больше Сашка не звонил.

14

— Да у меня ничего интересного: карьера как карьера, рассказывать нечего, — говорил Дебольский.

Кроме них двоих — его и Зарайской — на этаже никого не осталось. В кадровом было темно, в коридоре пусто. И только в малом конференце горел свет.

Дебольский сам не знал, зачем задержался. Просто зал нужно было подготовить к занятиям: невероятно — отдел тренинга занимался тренингом. И только потому, что среднестатистическому методисту — Лёле Зарайской — было скучно, и одним мановением прозрачно-бледной руки она сломала их устоявшийся мир, перекроила его под себя.

В сутки была выбрана тема и организован приезд КАМов. Первых двадцати, случайно повернувшихся ей под руку.

Потому что она успела выбить им командировки, оформить вызовы, найти гостиницу на ночевку, уломать Сигизмундыча. И рассадить остальных тренеров на обзвон.

Дебольский не знал, собиралась ли она читать что-то из старых наработок или успела вот так походя на своей острой коленке написать новый двухдневный тренинг. Во всяком случае, у них ничего не брала и даже не спрашивала. Дебольскому бы понадобились две недели, чтобы раскачаться, два месяца, чтобы организовать. И остаток жизни, чтобы убедить шефа.

Ему вдруг остро вспомнилось, как Лёля в школе вскипала энергией: загоралась, собирала всех, сплачивая три параллельных класса. Какие концерты она тогда ставила! Сама писала всем роли, руководила на репетициях. И, казалось, спасу не было от мельтешения ее блеклых хвостиков.

Только почему-то Дебольский, сколько ни напрягал память, не мог теперь воскресить на этих концертах ее саму. Репетиции отпечатались остро, а вот мероприятия совсем истерлись.

Он разогнулся и стряхнул на пол корявый стул.

Малый конференц не мог похвастаться дорогой мебелью — это же не кабинет Корнеева с итальянским дубовым гарнитуром, тут все проще. Сборно-разборные пластиковые кресла, на которых невозможно просидеть полчаса без геморроя. И накладные столешницы, предназначенные для чего угодно, только не для письма. Превращающие крупных мужчин в нелепых двоечников. Орудие унижения и подавления воли.

Дебольский один за другим брал сложенные конструкторы из металлических дуг и пластиковых сидушек, рывком раскорячивал кривые ножки и выстраивал полукруглые ряды. Вокруг пупа мира — гала-сцены Лёли Зарайской.

На каждую столешницу бросал по два бланка анкет, методичку и ручку. Конечно, с логотипом «ЛотосКосметикс» по всему корпусу. И нелепо-корявой эмблемой «Лотоса» — такой же нелепой, как само название.

— У нас все удивляются, как тебя с таким бэкграундом к нам занесло, — бросил он будто невзначай, для поддержания беседы. И поймал себя на мысли — ведь жгло. Жгло его это досадное резюме.

Зарайская стояла опершись на стол и поводила кончиком туфли. Поверх тонкого джемпера на ней был какой-то кургузый пиджачок, и она прятала кончики пальцев в его нелепых крошечных карманах.

— Для тебя же, — он разогнулся, опуская на пол очередной стул, тот неловко наклонился на неровности пола, но поправлять не хотелось, — наша контора — мышиный цирк.

— «Стандарт»? — понимающе улыбнулась Зарайская. И, легко опершись о стол, чуть подтянулась на руках, приподнялась на мыски и села на высокую столешницу. Щиколотки ее перекрестились, и острые плечи поднялись, она сделала ногами легкое движение вперед и принялась раскачиваться — юбка ее заколыхалась.

Дебольский припомнил: да, значилось в ее резюме некое ООО «Стандарт-Online». В котором у Ольги Георгиевны Зарайской, занимавшей руководящую должность, под началом было две тысячи человек.

— Я его создала, — равнодушно сказала она. И в голосе не мелькнуло даже тени гордости. Обычные слова, сказанные Лёлей Зарайской, такие же, как сотни других.

А вот Дебольский остановился, сжав в пальцах, не положив на стол требовательно-нахальные беспардонные анкеты. С молчаливым вопросом глядя на Зарайскую.