Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 41

Дебольский расхохотался:

— И проходило? — Антон-сан неопределенно повел плечами. — Какие командировки могут быть у айтишника?

— Ну, — тайм-менеджер взялся за телефон, но звонить не спешил, — говорит, что верила. Даже жалела очень, что он, такой бедняга, на работе устает. Теперь вот озлилась, и будет ее подруженька следить за нашим бойким господином Климчуком прям на рабочем месте. Стеречь ширинку. — И принялся набирать чей-то номер. — Так что крепко она его ухватила за яйца. Здравствуйте, — безо всякого перехода сказал Антон-сан в трубку, и голос его изменился, приняв сухие, сходные с автоответчиком интонации: — вас беспокоят из компании «ЛотосКосметикс», мы изучили ваше резюме и…

Дебольский потерял к нему интерес. Откинувшись на спинку, он медленно крутил кресло из стороны в сторону. Лешку было жалко и одновременно немного брезгливо. Не потому даже, что тот вообще затеял интрижку, — это дело обычное, с кем не бывает. Но вот так глупо встрять, попасться — это было глупо. Бедолаге Лешке не хватало характера, и бабы — сволочные бабы — этим пользовались.

Дебольский решил, что надо бы ему помочь. А то правда жена-истеричка сейчас чего доброго развод затеет, детей заберет — все нервы вытреплет.

— Кстати, — неожиданно вырвал его из размышлений Антон-сан. Оказывается, он уже успел закончить разговор и повесить трубку: — Зарайская уже нашла ведущего.

— Когда? — изумился Дебольский. При звуке имени Зарайской его кольнуло неприятное воспоминание о вчерашнем, и он будто почувствовал горький запах ее духов.

Хотя в кабинете ее не было.

— Ага, — подтвердил Антон-сан, углубляясь в графики собеседований. — Говорит, что веселый и, — он поднял голову, и уголок губ его иронически скривился: — полупошлый — нам в самый раз. Сейчас уехала цену обговаривать. — И со значением добавил: — Говорит, кто-то из нас должен взглянуть. А то, говорит, будет некрасиво не посоветоваться. — И как всегда у него непонятно было: одобряет тайм-менеджер такую щепетильность или раздражается ею.

А Дебольскому почему-то захотелось сказать, что от них все равно ничего не зависит. Потому что есть какое-то ощущение, что Зарайская и без них не ошибется.

Что она всегда права.

До обеда тренерский отдел соображал, куда бы пристроить неожиданную единицу.

Смешливые девочки из кадрового помочь в принципе были не против, только, жеманно хихикая, выуживали во всех отношениях любопытные подробности. Очень сочувствовали Климчуку, который, настраивая им оборудование, частенько забегал пофлиртовать и умел делать комплименты. Вроде бы даже подобрали два полутоскливых варианта: то ли засунуть в бухгалтерию — там как раз требовался человек на оформление авансовых, то ли в канцелярию.

Но оба уперлись в Изабеллу Владимировну. Немолодая начальница кадрового — полная женщина с ногами-тумбами, в сизом пуловере, поверх которого лежали бусы крупного камня, — сказала категорическое нет. Она в одиночку подняла троих детей, обобрав и выбросив за дверь попивающего мужа. Работала как вол, по головам пролезла на руководящую должность. И с годами воспитала в себе лютую нечеловеческую непреклонность.

Так что если Изабелла Владимировна говорила: нет, — это значило «нет» и никак иначе.

Все решилось по-другому.

— Я помогу ее взять, — сказала Зарайская, сидя на обеде напротив него.

Откуда она успела услышать эту историю, Дебольский не знал. Но, скорее всего, разболтала Жанночка.

Впрочем, в отличие от всех остальных, Зарайская ничего не спрашивала. Ее, казалось, вообще не интересовала чужая история. Она только безмятежно улыбалась, и уголок ее тонких губ подрагивал в неясной гримасе. Глаза Зарайской смотрели куда-то поверх его головы.

Перед ней стояла большая кружка кофе с пышной шапочкой пены. И пирожное.

Острое колено, видневшееся над столешницей, то приподнималось, то опускалось, когда она играла, раскачивая полуснятую туфлю.

Грудь и плечи облегал дымчато-бледный пуловер. Такой тонкий, что можно было, надолго остановившись взглядом, рассмотреть абрис выступающих ребер и едва уловимый, почти несуществующий подъем груди.

— Куда? — спросил Дебольский и придвинул к себе тарелку. Сегодня он не брал ни мяса, ни супа. Только приторное, залитое шоколадом и противоестественного желтого цвета сиропом, пирожное.

Он поставил плашмя десертную вилку и с оттяжкой провел вниз. Во рту выступила слюна. И ему почему-то остро захотелось секса.

— К нам, — равнодушно ответила Зарайская. Есть она не спешила. Сидела, откинувшись на стуле, поигрывала тем же красным шнурком и туфлей. — Ко мне.

Мысль была несколько абсурдная, и Дебольский, не успев поднести вилку ко рту, рассмеялся. Помощник тренера — это звучало сильно.

— Сигизмундыч будет в восторге, — иронично заметил он и взял пирожное в рот. Оно оказалось приторно, сладко, кисло и горько.

— А я не у него буду спрашивать, — отчеканила Зарайская. Плечи ее расправились — болезненно остро выступили ключицы. Шнурок раскрутился и замер. — Я все равно отобью фирме ее зарплату. Это несложно. Просто бессмысленно. — Под тонким пуловером обрисовались тени сосков.

— Что бессмысленно? — не понял Дебольский.

Она повела плечами:

— Все. — Шнурок сделал тугой виток вокруг пальцев. — Это всем безразлично.

— Ну знаешь, — он снова взялся за пирожное. Пожалуй, что-то в этом было. Сладко, много сахара — быстрые углеводы. Кровь жарко побежала по венам. — Если жена уйдет — Лешка очень даже заметит.

Зарайская хмыкнула:

— А она не уйдет.

— Почему?

Она усмехнулась, чуть вытянув вперед тонкие губы в иронической гримасе. И непонятно пояснила:

— Не уйдет. — Взялась за кружку. Остро ломкие пальцы сжались на ручке. — Никогда не уйдет, Саша, — уголок губ поджался. Глаза цвета воды заискрили. Вспомнилось, как когда-то давно он видел, как под волной ходила рыба, и чешуя блестела под солнечными лучами.

— Это все, — Зарайская наклонилась к столу, и над ним тихим шлейфом расплылся легкий аромат горько-сладких духов, — напрасно.

— Почему? — спросил он на автомате. Ни о чем не думая.

И снова она легко откинулась на спинку, вся фигура ее почти расслабилась: насколько это можно было представить у Зарайской.

Дебольский вдруг отчетливо понял, что ни разу не видел ее не напряженной. И звон натянутой Зарайской будто наполнял собой все вокруг.

Прошедший сзади мужчина — Александр смутно его помнил: откуда-то с первого этажа, кажется, баер, — повернул голову, глядя на ее длинные белые волосы. И почти наверняка он среагировал на этот звон.

— Почему? — переспросил он.

— Потому что она уже смирилась, — глядя в глаза ответила Зарайская.

— И что ей остается?

— Ничего, — пальцы легкими касаниями собрали с затылка волосы, перекинули на плечо. Зарайская протянула руку, и на сгибе локтя выступили синеватые венки. Взяла кружку — сделала глоток. — И она это знает.

Меж губ ее — в самой сердцевине, в ложбинке — осталась капля чистой белой пены.

И Дебольский не сразу понял, что она сказала.

А Зарайская снова оперлась локтями на стол, наклонившись к нему:

— Думаешь, она правда не знала? — испытующе заглянула в лицо.

— Нет, — поспешил он с ответом, — она позавчера пришла и…

Но Зарайская не стала это слушать. Подробности — чужие подробности чужих жизней. И покачала головой:

— Она все знала. Просто не хотела знать.

— Ты думаешь? — неуверенно протянул он, задумавшись.

— Саша, — посмотрела она в глаза, — этого невозможно не чувствовать. — И тут же, будто потеряв интерес к разговору, снова откинулась на стуле. Взяла до того нетронутую вилку: — Она знает, что он не бросит вторую. Человек никогда не откажется от того, чего хочет. Пока может. — Медленно, с оттяжкой — так же, как и он минуту назад, — отрезала кусочек приторно-сладкого пирожного. Положила на язык. И рассосала, стиснув губы.