Парадиз (СИ) - Бергман Сара - Страница 42

Острое колено заходило вверх-вниз, когда она принялась раскачивать туфлю.

— Это всегда комедия, — усмехнулась она уголком губ. — Или трагедия. А чаще, — глаза ее сузились, — и то, и другое. — Шнурок заиграл вокруг тонких пальцев. И Дебольский увидел, что на этот раз на самом его кончике завязан узел.

К вечеру Зарайская, пропав куда-то на полчаса, а потом переговорив с Сигизмундычем, все решила. Ненужному тренеру взяли ненужного помощника.

22

Новая единица с томным именем Эльза Анатольевна явилась уже назавтра. И никакого впечатления не произвела. Точнее, произвела именно такое, какого от нее ожидали.

Для начала она просто плохо выглядела. Не так, как приятно мужскому глазу: обычная женщина — это не интересно. Полноватая, без лоска. Из тех, которые считают, что сделали в жизни главное: родили сына, — а дальше муж должен любить и хотеть только за это.

Высшее экономическое образование и кругозор ее остались в студенческом прошлом. В коллективе женщина чувствовала себя неуверенно и нервно. Сидела на самом краю стула, на вопросы отвечая боязливо и с сомнением. Сжимая-разжимая сцепку полных рук на коленях. К слову, и одета была скучно и неинтересно.

В пригламуренную атмосферу «Лотоса» она не вписывалась.

Тон здесь задавала блистательная Зарайская.

Та, выкроив на пришедшую десять минут, легким ветром вбежала в конференц. Откинувшись на спинку кресла, отсобеседовала соискательницу и выпроводила. Все это время смотрела по сторонам, явно скучала. И о чем на самом деле думала — по лицу ее понять было невозможно.

По кабинету расплывался едва уловимый горько-сладкий аромат духов.

Сегодня Зарайская впервые была в платье. Темно-зеленом, слегка переливающемся под светом ламп. Пожалуй, чуть более эффектном, чем положено для обычного рабочего дня.

Платье облегало руки, обтягивало плечи, треугольным вырезом открывало грудь, прорисовывало живот, бедра, сжимало ноги.

И узость его юбки, туго притиснутые колени, игра света при каждом едва приметном глазу движении создавали ощущение какого-то нетерпения, звенящего нерва и неудовлетворенности. Когда Зарайская бегала по офису, невольно чуть семеня, то и дело будто одергивая себя, сковывая в движениях, Дебольский чувствовал неясное мучительное сосущее натяжение. Неловкость, неудобство и алчность. Будто это его колени оказались нестерпимо плотно сжаты вместе.

С самого утра Зарайская была как-то особенно отчетливо энергична и возбуждена. Все вокруг нее кипело и бурлило.

В конференце шла репетиция, стоял шум, гомон, хохот. Девочки, сдернутые с работы, вертелись, спорили, кричали, что-то предлагали, перебирали звуковые сочетания. Мальчики-оркестранты, задействованные в программе, разыгрывались в углу, и верхние этажи офиса оглашались нарушавшими рабочую тишину грудными стонами трубы и режущими визгами скрипки. Все кричали, кто во что горазд. Зарайская то и дело поглядывала на дверь: должен был еще подойти ведущий, которого она собиралась показать коллегам. Несмотря на то, что контракт был уже заключен и подписан.

И Дебольский смог поймать ее, только когда та на минуту отбежала к автомату. Казалось, дрожа от нетерпения те несколько секунд, что он варил свой горьковатый пережженный кофе.

От духоты, образовывающейся в каждом зале, в который сгоняют двадцать возбужденных человек, щеки ее порозовели. Аромат духов, источаемый платьем, усилился.

Зарайская повела плечом, и волна пошла по телу: двинулось бедро, поджалось колено, и острый каблук нетерпеливо скребнул по полу. В полумраке прохладного коридора мутно-зеленое платье поймало всполох света и молочно-травянистой рябью прошло по животу. В глубоком вырезе грудь ее блестела от испарины.

Дебольский перебрал пальцами, и монеты для автомата тихо брякнули в кулаке.

— До свидания.

И вздрогнул от прозвучавшего совсем рядом голоса. Тот был вызывающе неуместен. Грубо натуралистичен. В темном коридоре, с шипящим автоматом, в облаке горько-сладких духов молчавшей Зарайской.

Та обернулась и машинально кивнула:

— До свидания, — и бархатистый голос ее терпким тремором влился в жужжание автомата, отдался в солнечном сплетении. Губы Зарайской растянулись в вежливой, безучастной улыбке.

Но Эльза Анатольевна в ее присутствии, казалось, еще больше сконфузилась, явно почувствовала себя неловко. Бросила короткий взгляд-кивок в сторону Дебольского. И с видимым облегчением заспешила к выходу.

— Долго она не продержится, — бросил он, глянув ей в спину.

Зарайская наклонилась к окошку, платье тугой перчаткой обтянуло ее тело. На спине прорисовалась острая цепочка позвонков, ямка копчика.

Она неловко, боясь обжечься, выпростала из зажима картонный стаканчик с теплым коричневым логотипом. Пригубила, пробуя на вкус. Казалось, мысли ее заняты чем-то другим, и ей не сразу удалось сосредоточиться на разговоре.

Потом губы чуть дрогнули, глаза стали теплее, и Зарайская вернулась в сумрачный коридор.

— Нет, — согласилась она, — пару месяцев от силы. — И заспешила к конференцу, чуть семенящий шаг ее отдался коротким речитативом стука каблуков. — Но больше и не потребуется.

— А потом? — с невольным любопытством спросил Дебольский. Оставив автомат, не выпив кофе.

Она сделала еще глоток, повела плечами:

— А потом все станет как раньше. — Остановилась в дверях конференца, чтобы допить прежде, чем зайдет внутрь.

— Направо, направо! — раздавался оттуда низкий, жаркий с хрипотцой женский голос: — Ну, девочки! Девочки, направо-направо, туда, где свет!

Там сейчас командовала жена Сигизмундыча.

— А жена? — тихо проговорил он.

Зарайская облокотилась о дверной косяк, и узкая фигура ее скривилась, изломалась. Острый каблук принялся крутиться на одном месте, мысок туфли поднялся.

— Ей хватит этого времени, чтобы убедить себя, что она терпит ради детей. — Зарайская сделала глоток, глядя не на Дебольского, а в зал.

Жена Сигизмундыча командовала громким, безапелляционно властным тоном. Не терпя возражений. И бегала вокруг стайки запутавшихся пестрых девушек. Собирая их в светлом углу, будто кур.

В худых до костлявости руках ее был огромный фотоаппарат с большим тяжеловесным зумом и кубом мощной вспышки.

К девушкам она относилась с каким-то надменным пренебрежением. И, пожалуй, имела на это право.

Жена Сигизмундыча была весьма-весьма хороша. Острая, колкая женщина несомненного типажа вамп. Белые волосы, черные брови. Рваные джинсы и мужской пиджак она сочетала с алчно-алой помадой. И для тех немногих, кто не побоится такую женщину, безусловно представляла непреодолимый соблазн.

И внешний вид в данном случае полностью отвечал внутреннему содержанию. Бескомпромиссная, решительная, напористая. Она по жизни шла асфальтовым катком. Сохраняя единственную трепетную слабость — супруга Сигизмундыча.

У нее в свое время развалился магазинный бизнес — брендовая обувь или что-то в этом роде. Но деятельная сигизмундычевская жена не моргнув глазом отряхнулась. И подняла совершенно бредовую идею: какие-то прогулки по закоулкам Москвы и фотографии в «незнакомом городе». И вот это она умудрилась раскрутить и, судя по всему, получить хороший доход. У этой красивой бабы были совершенно стальные яйца.

Сыграло тут все: и муж — теперь все корпоративы «Лотоса» не обходились без нее и ее фотографов, во всем тренерском отделе и на всем этаже считалось хорошим тоном подписываться на ее инстаграм. И умение брать напором. И яркое женское обаяние, которым она пробивала те двери, которые не брались с пинка.

Впрочем, сам Дебольский дышал к ней ровно. И дело было даже не в шефе. А просто он никогда не любил женщин старше себя. Даже один год разницы уже вызывал у него брезгливость, сразу убивая любой интерес. А при всей ухоженности жена Сигизмундыча выглядела ровно на свои сорок, никак не меньше.

Впрочем, кокетство ее было просчитано до миллиметра. Едва она добивалась своего, огонек в глазах тух, и она теряла интерес. С любого мероприятия уходя под руку с мужем. И, надо признать, в отблеске ее эффектности мелочный зануда начальник-отдела-подбора Сигизмундыч преобразовывался. И когда жена висла на его руке, значок «Лотоса» придавал ему импозантности. А девочки считали, что и сексапильности.